Лоуренс Аравийский. Семь столпов мудрости.
Лоуренс Аравийский. Семь столпов мудрости.
 
  Лоуренс Аравийский. Семь столпов мудрости.  
   
 

Полковник Бэкстон и Имперский Верблюжий Корпус

Июль приходил уже к концу, а в конце августа экспедиция на Дераа должна была находиться в пути. За этот промежуток времени верблюжий корпус Бэкстона должен был осуществить свою программу, нужно было известить Нури Шаалана, который присоединился к ним с отрядом людей руалла, показать броневикам путь в Азрак и найти площадки для спуска аэропланов. Месяц, полный хлопот!

Мы начали с Нури Шаалана, как самого далекого от нас. Его пригласили встретиться с Фейсалом в Джефере к 7 августа. [254]

Отряд Бэкстона оказался вторым. Я по секрету сообщил Фейсалу о его прибытии. Чтобы наверняка не понести никаких потерь, они должны были напасть на Мудоввару совершенно неожиданно. Я предполагал сам повести их в Рамм, в первый рискованный переход через гущу племени ховейтат около Акабы.

Итак, я поехал в Акабу, где полковник Бэкстон позволил мне разъяснить всем отрядам план предстоящего похода. После этой церемонии мы выступили в путь и, миновав ущелье Итм, красные утесы Неджда, изгибы Имрана и скалу Хузайла, достигли долины Рамм. Оставив там Бэкстона с отрядом и сопровождавших его Стерлинга и Маршалла, я вернулся в Акабу через окруженный отвесными стенами Итм.

Со мной ехали шесть молчаливых телохранителей, следовавших за мной как тени. И меня охватила тоска по родине, ярко подчеркнувшая мое одиночество между этими арабами. Ведь я эксплуатировал их самые возвышенные чувства и превратил их любовь к свободе в дополнительный инструмент, способствующий победе англичан.

В Акабе собрались остатки моей охраны, так как приближался день празднования победы и я обещал племенам Хаурана, что они проведут этот большой праздник в своих освобожденных селениях: последнее время мы собирались на открытом ветрам берегу моря, волны которого соперничали в блеске с моими блестящими и пестро одетыми солдатами. Их было шестьдесят. Никогда еще Зааги не имел такого многочисленного отряда, и, когда мы ехали по бурым холмам Гувейры, он старался построить их по системе аджейль, с центральным ядром и флангами, разместив поэтов и певцов по правую и левую руку. Мы ехали под музыку. Зааги огорчало лишь то, что я не хотел иметь знамени, как полагается принцу. [255]

Я ехал на своей Газале, очень старой верблюдице, которая была роскошно убрана. Ее верблюжонок недавно пал, и Абдулла, ехавший рядом со мной, снял шкуру с маленького трупа и, высушив, вез ее позади седла. Мы выступили под пение Зааги, но по прошествии часа Газала начала высоко поднимать голову, тяжело ступая и переставляя ноги, как в танце с мечами.

Я хотел подогнать ее, но Абдулла поравнялся со мной, выпрыгнул из седла, держа шкуру верблюжонка в руке. Он бросил Газале горсть песку, и она остановилась с тихим стоном. Он разостлал перед ней маленькую шкуру и заставил Газалу положить на нее свою голову. Она остановилась с громким ревом, обнюхала несколько раз сухую шкуру и, снова закинув голову, с воем рванулась вперед. Это повторялось несколько раз в день, но потом она, по-видимому, стала забывать своего верблюжонка.

В Гувейре меня ждал аэроплан. Мое присутствие в Джефере было необходимо Нури Шаалану и Фейсалу. Они встретили нас самым дружелюбным образом. Казалось невероятным, что старый Нури Шаалан добровольно присоединился к нам, молодым, а он действительно был стар; его бледное изнуренное лицо с печатью горя и страданий оживлялось только иронической улыбкой. Под его лохматыми бровями веки собирались в глубокие складки, а сквозь них в глазные впадины проникали лучи полуденного солнца и горели в их глубине таким страстным огнем, что, казалось, в них сгорает сам человек. И только лишенные блеска черные волосы и дряблая кожа, покрытая сетью морщин, говорили о его семидесяти годах.

С Нури Шааланом были старшины его племени, знаменитые шейхи, облаченные в шелка. Старшим из них являлся Фарис: подобно Гамлету, он не прощал [256]

Нури убийства своего отца, шейха Соттама. Это был худой человек с отвислыми усами и неестественно бледным лицом. Затем следовали шейхи Трад и Султан, круглоглазые, степенные и прямые. Тут же присутствовали Миджхем, Халид, Дарзи Ибн Дагми, Хаффаджи и Рахейл.

Возле меня сидел Рахейл, чванясь своим ярким нарядом. Пользуясь общей беседой, он шепотом сообщил мне имя каждого шейха. Им не нужно было спрашивать, кто я такой, ибо моя одежда и внешность выделялись среди людей пустыни. То, что я являлся единственным человеком с выбритым лицом, создало мне всеобщую известность, которую я еще усугубил тем, что всегда носил белоснежную (по крайней мере, снаружи) одежду из шелка сомнительного качества с ало-золотым головным шнурком из Мекки и золотым кинжалом{84} .

Фейсал неоднократно на таких совещаниях привлекал на свою сторону новые племена и заражал их своим энтузиазмом. Часто делать это приходилось мне. Но никогда еще до сего дня мы не выступали так активно сообща, поддерживая друг друга. Даже руалла растаяли, и мы могли добиться от них всего одним своим словом. Присутствующие сидели затаив дыхание, с блеском веры в проницательных глазах, в упор смотревших на нас.

Фейсал пробудил в них национальное чувство одной фразой, которая заставила их задуматься над историей и языком арабов; затем он на мгновение погрузился в молчание: эти безграмотные люди страстно любили красоту слова и смаковали каждое слово [257] отдельно. Вторая фраза уяснила им дух Фейсала, их товарища и вождя, все принесшего в жертву национальной свободе. Затем снова наступило молчание, во время которого они представляли себе его, проводящего день и ночь в палатке, поучая, проповедуя, приказывая и завязывая дружбу; и они постепенно проникались страстью, скрывавшейся за внешностью этого человека, который сидел здесь, как икона, освобожденный от желаний, честолюбия, слабости и ошибок; эта сильная и разносторонняя личность была во власти отвлеченной идеи, с одним только чувством и целью — жить и умереть для служения ей.

Разумеется, это был художественный образ человека, не человек во плоти и крови, но тем не менее подлинный, хотя его личность словно отказалась от третьего измерения в пользу идеи. Фейсал, будучи нашим вождем, в действительности был покорным слугой национальной идеи, ее орудием, отнюдь не господином.

Наш разговор был искусно направлен на то, чтобы вскрыть тайные помыслы присутствующих. Вскоре стало заметно, что наши речи задели их за живое. Мы умолкли, наблюдая за их движениями и речью и за тем, как они заражали друг друга своим пылом, пока атмосфера не раскалилась и в невнятных фразах не обнаружился первый толчок к жажде познания, которая светилась в их глазах. Они стали торопить нас, как если бы они сами были зачинщиками, а мы — лишь сторонними наблюдателями. Они стремились передать нам всю силу своей веры.

Мы обсудили все подробности предстоящих действий, и в тот же вечер я вылетел обратно в Гувейру, а к ночи прилетел в Акабу, где встретил только что прибывшего туда Доуни и рассказал ему, что, несмотря [258] на крупные события, все идет как по маслу. На следующее утро аэроплан привез нам известия о положении отряда Бэкстона в Мудовваре.

Бэкстон решил штурмовать ее перед рассветом, подготовив штурм бомбардировкой с аэропланов. Отряд разделился на три части, одна должна была занять станцию, а две другие — главные редуты.

Выступление наметили на четыре часа, но дорога оказалась труднопроходимой, и уже почти наступил день, прежде чем открыли действия против южного редута. Забросав его бомбами, отряд ринулся на укрепление и легко завладел им. В ту же минуту второй отряд захватил станцию. В среднем редуте поднялась тревога, но и он сдался спустя двадцать минут.

Северный редут, где имелась пушка, казался храбрее и засыпал наши войска снарядами. Бэкстон под прикрытием южного редута открыл огонь из орудий, посылая с обычной меткостью снаряд за снарядом. Затем в воздух поднялись аэропланы и вновь начали бомбардировку. В семь часов утра неприятель сдался. Мы потеряли четырех убитыми и десять ранеными. Турки же потеряли двадцать одного убитыми, а полтораста человек сдалось в плен с двумя полевыми орудиями и тремя пулеметами.

Люди Бэкстона немедленно взорвали все стены и разнесли вдребезги моторные насосы и железнодорожный путь на две тысячи ярдов.

В сумерках Бэкстон скомандовал отряду: "Шагом марш!" — и четыреста верблюдов, поднявшись, как один, и ревя, словно в день Страшного Суда, выступили на Джефер. Оттуда мы и получили известия о случившемся. Отряд отдохнул день, пополнил запасы провианта и отправился в Баир, где мы с Джойсом еще раньше условились примкнуть к нему. [259]

Вечером 15 августа 1918 года мы с Бэкстоном устроили в Баире военный совет. Майор Юнг прислал в Баир довольствие для людей и животных на четырнадцать дней. Из него оставалось на восемь дней для людей, на десять — для верблюдов.

Нам пришлось приспособить план к новой ситуации. Бэкстон очистил свой отряд от всех непригодных людей, а я из двух бронированных автомобилей оставил лишь один и наметил новую дорогу.

Бэкстон и его люди выступили в середине дня, я же отложил свой отъезд до вечера, наблюдая, как мои люди грузили на тридцать вьючных верблюдов шесть тысяч фунтов пироксилина. Бэкстона мы нагнали к утру.

Ночь мы провели в вади Гадаф. Следующий день не отличался от предыдущего: мы опять с упорством осилили сорок миль. Третий день являлся последним перед взрывом моста. Утром мы увидали Муагтар, место нашей засады. Мы настойчиво подвигались вперед. С юга показался турецкий аэроплан, пролетел вдоль нашей колонны и исчез впереди, в направлении Аммана.

В полдень мы с трудом добрели до Муаггара. Мы разослали людей в окрестные деревни, чтобы разузнать новости. Они вернулись с вестью, что нам не везет. Три турецких отряда числом в сорок человек каждый провели минувшую ночь в трех деревнях, соседних с большим мостом. Между тем границы этих деревень мы неминуемо должны были пересечь.

Наскоро устроили совет. Аэроплан мог нас заметить и не заметить. В худшем случае это вызвало бы усиление охраны моста, чего я не слишком боялся. Турки сочли бы нас авангардом отряда, совершившего третий набег на Амман, и, вероятно, предпочли бы сконцентрировать свои войска, чем разбрасывать их. [260]

Люди же Бэкстона являлись великолепными бойцами, а он еще раньше разработал замечательные планы. Успех казался предрешенным.

Но возникло сомнение в ценности моста, вернее, в том, во сколько английских жизней он нам обойдется и насколько их число будет соответствовать запрещению Бартоломью нести потери.

Люди Бэкстона не могли бы рассеяться после взрыва, как стая птиц, и найти сами обратную дорогу в Муаггар. В ночном сражении некоторые из них были бы отрезаны и могли погибнуть. Нам пришлось бы дожидаться их, что могло бы нам стоить еще больших потерь. Весь урон мог составить пятьдесят человек, а я исчислял ценность моста менее чем в пять. Бэкстон согласился со мной. Мы решили отказаться от нашего замысла и немедленно двинуться обратно.

Наши люди были разочарованы, услышав об этом решении. Они горячо верили, что план будет выполнен полностью.

Желая выиграть хотя бы то, что мы могли, я послал всех старшин с целью распустить преувеличенные слухи о нашей численности и рассказывать о нашем приходе как о рекогносцировке армии Фейсала, намеревающейся с новолунием штурмом занять Амман. Прослышав о нас, турки пришли в ужас. Их кавалерия ринулась вперед. Пустые жестянки из-под мяса, которыми была усыпана вершина горы, и глубокие следы огромных автомобилей, изрезывавшие склоны долины, подтвердили бессвязные рассказы поселян. Не пролив ни капли крови, мы добились задержки врага на неделю. Разрушением же моста мы выиграли бы недели две, не более.

Мы подождали, пока сгустились сумерки, и выступили в Азрак, лежавший в пятидесяти милях от [261] нас. Наступила светлая лунная ночь. Мы двигались вплоть до наступления бледного утра. Через два дня пути, выбившись из сил, мы добрались до пункта назначения. Там отряд отдыхал в течение двух дней. На третий мы отправились в Баир.

Оттуда я решил поехать с броневиками в Аба-эль-Лиссан, ибо в Баире Бэкстон находился с испытанными друзьями и мог действовать без моей помощи. Джойс, Доуни и Юнг рассказали, что все идет чудесно. Действительно, приготовления закончились, и Джойс уехал в Каир, а Доуни — в ставку главнокомандующего, чтобы рассказать Алленби о наших успехах и о неукоснительном осуществлении его плана.