Лоуренс Аравийский. Семь столпов мудрости.
Лоуренс Аравийский. Семь столпов мудрости.
 
  Лоуренс Аравийский. Семь столпов мудрости.  
   
Железобетонная тепловая камера тепловых сетей от надежного производителя "ИЖБИ-3".
 

Зима запирает нас

День за днем снег падал все гуще. Погода задерживала нас, и мы утратили всякую надежду, пока проходили однообразные дни. Мы должны были бы ринуться мимо Керака на Амман, гоня перед собой напуганных слухами турок. Сейчас же все наши потери и усилия оказались напрасными.

Дважды я пытался исследовать заваленное снегом плоскогорье, на котором оказались заметены даже следы от трупов турок, но долго оставаться там было невозможно. Днем немного оттаивало, а ночью все вновь замерзало.

Моему отряду повезло больше, чем остальным, так как один из людей подыскал нам пустой недостроенный домик из двух хороших комнат, с двором при нем. Мои деньги доставили нам топливо и даже зерно [217] для верблюдов, которых мы держали под прикрытием в одном из углов двора. Здесь Абдулла, любитель животных, мог чистить их скребницей, учить их отзываться на имя и брать из его рта куски хлеба. Однако это были тяжелые дни, так как при разжигании огня нас душили клубы зеленого дыма, окна же приходилось закрывать подобием ставен нашего собственного производства.

Сквозь глиняную крышу весь день протекала вода, а по ночам по каменному полу прыгали блохи. Нас было двадцать восемь человек в двух крошечных комнатушках, наполненных едким запахом человеческих испарений.

В моем походном мешке нашелся томик "Смерти Артура". Он умерял мое отвращение. У этих людей были только физические потребности, и их нравы грубели среди нищеты. Их дикость, в обычное время скрытая расстоянием, теперь колола мне глаза, а незаживающее раненое место в левом бедре зябло и вызывало мучительный озноб.

День ото дня, по мере того как наше состояние становилось более грубым и животным, росла и пропасть между нами.

Так тянулся январь 1918 года, пока не наступил не менее томительный февраль. Отношения между нами стали столь невыносимы, что я решил разделить отряд, а сам уехать на поиски денег, которые нам понадобились бы с наступлением ясной погоды. Зейд уже истратил первую часть суммы, назначенной для Тафиле и Мертвого моря, частью на жалованье, а частью на снабжение и награды победителям при Хесе. Где бы мы ни расположились фронтом, нам нужны были деньги для вербовки и оплаты новых сил. Лишь туземцы могли инстинктивно чувствовать ценность [218] своей земли и отважно сражаться, защищая от врага очаги и поля{70} .

Возможно, что Джойс уже выслал мне деньги, что было нелегко в данное время года. Необходимо было спуститься с гор мне самому, что казалось более приятным делом, чем дышать зловонием из-за общей скученности в Тафиле. Итак, пятеро из нас отправились в путь, воспользовавшись одним из дней, обещавших быть немного яснее, чем обычно.

После полудня погода опять омрачилась и с севера и востока начал ожесточенно дуть ветер, вызывая в нас сожаление, что мы находимся на голой равнине.

Когда мы вброд проходили быструю реку Шобек, пошел дождь с дикими порывами ветра. Мы безостановочно шли вперед и еще долго после захода солнца заставляли тащиться по долинам дрожащих, скользящих и падающих верблюдов. Несмотря на все трудности, мы делали почти две мили в час.

У меня было намерение ехать всю ночь, но вблизи Одроха нас окутал туман. Перспективы местности, казалось, изменились: далекие холмы выглядели небольшими, а близкие бугры огромными. Мы слишком уклонились вправо.

Опять начался мороз, и липкие камни в долине обледенели. Двигаться дальше по неправильному пути в такую ночь являлось безумием. Мы отыскали большую скалу, под ее прикрытием поставили наших верблюдов плотной группой, хвостами к ветру. Если бы мы поставили их иначе, в ту ночь они могли бы пасть от холода. Мы приютились возле них, надеясь согреться и заснуть. [219]

Я, по крайней мере, так и не согрелся и почти не спал. Лишь один раз мне удалось задремать, но, вздрогнув, я проснулся с ощущением, что чьи-то пальцы медленно гладят меня по лицу. Я уставился в ночную тьму. Снег падал большими мягкими хлопьями. Так продолжалось минуту или две, затем последовал дождь, а после него еще сильнее ударил мороз.

Когда наступил день, мы увидели, что нужная нам дорога лежала на четверть мили левее. Мы побрели по ней пешком. Верблюды слишком обессилели, и теперь настал наш черед скользить и падать на глинистой почве. Плащи раздувались от ветра, как паруса, и тянули нас назад. Наконец мы их скинули с себя — идти стало легче.

Поздним днем, покрыв десять миль, добрались мы до Аба-эль-Лиссана. Здесь мы опять сели на наших верблюдов и безостановочно ехали вперед, пока перед нами не предстало чудесное видение равнины Гувейра — теплой и уютной. Повеселевшие верблюды быстро доставили нас домой, в Гувейру.

Из Акабы для меня пришло тридцать тысяч фунтов золотом. Так как все мои люди находились в Тафиле или в Азраке, я попросил Фейсала дать временных провожатых. Он прислал мне двух своих всадников из племени атейба: Серджа и Рамейда. Чтобы помочь везти золото, он прибавил к отряду людей шейха Мотлога, проявившего свою доблесть, когда наши бронированные автомобили атаковали равнины ниже Мудоввары{71} .

Золото было рассыпано по мешкам, в каждом — одна тысяча фунтов. Я дал по два мешка четырнадцати [220] из двадцати человек Мотлога, а два остальных взял себе. Мешок весил двадцать два фунта, и в ужасных дорожных условиях два мешка являлись достаточным грузом для верблюда. Мы выступили в путь в полдень, надеясь на легкий первый переход, прежде чем вступим на мучительные горные дороги. Но, к несчастью, через полчаса пошел дождь, промочивший нас насквозь.

Мотлог заметил чью-то палатку в закоулке у известняковой горной вершины. Несмотря на мое настойчивое требование поспешить, он заявил, что проведет в ней ночь, а завтра посмотрим, на что будут похожи горы. Я понимал, что нерешительность приведет к роковой потере времени, поэтому простился с ним и поехал дальше со своими двумя людьми и шестью из племени ховейтат, направляющимися в Шобек и примкнувшими к нашему каравану.

Спор задержал нас, и из-за него к наступлению темноты мы добрались лишь до начала ущелья. Печальный мелкий дождь заставил нас пожалеть о безрассудной доблести и вселил зависть к Мотлогу, пользующемуся сейчас чьим-то гостеприимством. Внезапно нас привлекла красная вспышка слева, и мы, двинувшись по направлению к ней, нашли шейха Салеха Ибн Шефиа, расположившегося там лагерем в палатке и в трех пещерах с сотней своих вольноотпущенников из Янбу.

Он пригласил меня, несмотря на то что я промок до нитки, к своему ковру в палатку и дал новую одежду. Насытившись, мы улеглись и безмятежно проспали всю ночь, слыша, как дождь барабанит по двойному холсту. Мы встали с рассветом и поднялись на высокую гряду. На всех вершинах были белые купола снега.

Когда мы вышли из-за последнего кряжа, прямо в лицо нам подул северо-восточный ветер, такой [221] холодный и пронизывающий, что у нас перехватило дыхание и мы поспешно вернулись под прикрытие. Казалось, что ветер окажется для нас роковым, но мы сбились в кучу и с трудом двигались сквозь него через прикрытые высотами долины.

Сердж и Рамейд были испуганы болью в легких, и им казалось, что они задыхаются. Чтобы избавить их от морального страдания при прохождении через дружественный лагерь, я провел наш маленький отряд за холмом, где расположился Мавлюд.

В этом месте, на высоте четырех тысяч футов над уровнем моря, находился отряд Мавлюда и стоял уже в течение двух месяцев без помощи. Бойцы были вынуждены жить в неглубоких окопах у холма. У них не было другого топлива, кроме чахлой сухой полыни, на которой они через день пекли хлеб. Они не имели другой одежды, кроме летнего облачения цвета хаки, по образцу британской формы. Они спали в ямах, полных паразитов, на пустых или полупустых мешках от муки, свившись клубком в шесть или восемь человек, чтобы на всех хватило поношенных одеял.

Почти половина из них погибла или заболела от холода и сырости, остальные же остались на посту, ежедневно обмениваясь выстрелами с турецкими форпостами, и только непогода спасала их от сокрушительной контратаки. Мы многим были обязаны им, еще более Мавлюду, который своим мужеством укреплял в них сознание долга.

Весь наш день был полон трудностей. Почва горного кряжа у Аба-эль-Лиссана покрылась коркой от мороза, по ней уже можно было двигаться, зато нам мешал жгучий ветер, слепивший глаза. Но затем опять начались наши мучения. Верблюды вышли к подножию вала из скользкой глины высотой двадцать футов [222] и беспомощно заревели, словно желая сказать, что они не смогут втащить нас наверх. Мы соскочили, чтобы помочь им, но сами почти так же соскальзывали обратно. Наконец мы сбросили наши новые сапоги и босиком втащили верблюдов наверх по склону.

До захода солнца нам пришлось спешиться не менее двадцати раз. Дождя, однако, не было, и мы непоколебимо продолжали двигаться на север. К вечеру перед нами открылась речушка Васта; это означало, что мы делали более мили в час. Из опасений, что завтра и мы, и наши верблюды окажемся слишком измучены, чтобы передвигаться с такой же скоростью, я во мраке двинулся через ручей. Он казался вздувшимся, и животные топтались на месте, опасаясь воды. Нам пришлось спешиться и вброд переходить поток ледяной воды глубиной три фута.

На высоком берегу ветер оглушил нас, словно ударив кулаком. Около девяти часов вечера мои спутники бросились с криками на землю и отказались идти дальше. Мы выстроили девять наших верблюдов тесным рядом и разлеглись между ними с полным комфортом. У каждого из нас было по два армейских одеяла и по пакету с хлебом. Таким образом, мы могли беззаботно спать в грязи и холоде.

На рассвете мы, освеженные, двинулись вперед. Погода смягчилась, но все вокруг стало серым, и в бесцветной мгле неясно маячили покрытые угрюмой полынью горы. В туманных долинах тающий снег образовал ленивые потоки, и наконец опять начали падать густые мокрые хлопья. В полдень, казавшийся сумерками, мы достигли заброшенных развалин Одроха.

Я хотел взять вправо, чтобы избежать до Шобека встречи с бедуинами, но люди ховейтат повели нас прямо к их лагерю. Они были истощены, так как за [223] семь последних часов мы проехали шесть миль. Двое моих людей атейба были не только измучены, но и деморализованы. Взбунтовавшись, они поклялись, что ничто на свете не сможет заставить их отказаться от гостеприимства племени ховейтат.

Лично я чувствовал себя достаточно свежим и бодрым, и ненужная задержка раздражала меня. То, что Зейд сидел совершенно без денег, являлось для меня великолепным предлогом, чтобы поехать вперед одному. Это было вполне безопасно, ибо в такую погоду ни один турок или араб не высовывал носа наружу и дороги были в моем безраздельном распоряжении. Я забрал у Серджа и Рамейда их четыре тысячи фунтов, обозвал их трусами, какими они в действительности не были, отпустил и уехал.

На заходе солнца снег перестал падать. Мы шли вдоль реки и увидели бурую колею, идущую по противоположному холму по направлению к деревне. Я хотел пересечь ее, но меня ввела в заблуждение тонкая корка, которой подернулись лужи, и я провалился под лед (который резал, как нож) и так глубоко завяз, что стал опасаться, что мне придется провести всю ночь, погрузившись до пояса в мерзлую грязь, или, пожалуй, и совсем не вылезти из нее, что означало медленную смерть.

Водейха, эта понятливая верблюдица, отказалась идти в болото и, стоя в недоумении на твердой полосе, спокойно смотрела на мой полет в грязь. Но я при помощи уздечки, которую все еще держал в руках, старался заставить ее подойти поближе. Затем сразу откинулся назад в хрустящую трясину и, отчаянно цепляясь руками, схватил ее за шерсть лодыжек. Она испугалась, отпрянула назад и этим движением вытащила меня. Мы с ней отползли дальше по руслу на [224] безопасное место и перешли там, после того как я с опаской сел в воду и смыл налипшие комья зловонной тины.

Дрожа, я снова стал подыматься. Мы дошли до пригорка и спустились к основанию правильного конуса, вершина которого, словно увеличенная стеной старого замка Монреаль{72} , величественно выделялась на ночном небе. Морозило, и почва была твердой; сугробы снега высотой в один фут лежали по обеим сторонам тропинки, идущей зигзагами по холму. Сверкающий лед отчаянно хрустел под моими голыми ногами, когда мы подошли к воротам, и я для достойного вступления взгромоздился на спину терпеливой Водейхи. Мне пришлось немедленно раскаяться в этом, так как только благодаря тому, что я пригнулся к ее шее, мне удалось избежать удара о каменный свод замковых ворот, когда верблюдица рванулась, перепуганная этим странным местом.

Я знал, что шериф Абд эль-Майин должен еще находиться в Шобеке, и уверенно проехал вдоль безмолвной улицы, озаренной светом звезд. На перекрестке меня кто-то окликнул хриплым голосом. Я спросил, где находится Абд эль-Майин, и мне ответили, что в доме управителя.

Подъехав туда, я издал громкий крик. Дверь распахнулась, и в клубах повалившего оттуда дыма появились темные лица, разглядывавшие меня. Я дружески поздоровался с ними, говоря, что приехал, дабы съесть барана с хозяином. Один из рабов осветил мне каменные ступени, ведущие к входным дверям, и [225] повел между множества слуг по извилистому коридору, заливаемому водой через худую крышу, в крошечную комнату. Там на ковре возлежал Абд эль-Майин. У меня дрожали ноги, и я опустился возле него. Пока я стягивал с себя вещи и развешивал их сушиться перед огнем, он отыскал мне плащ. Затем Абд эль-Майин хлопнул в ладоши, чтобы поскорее подали ужин.

Он объяснил мне, что с ним тут двести людей и у него совершенно нет ни провианта, ни денег, а посланные им к Фейсалу гонцы застряли в снегах. На это я, также хлопнув в ладоши, приказал принести мои седельные мешки и поднес ему в подарок пятьсот фунтов до получения им денежной помощи. Спустя час он удалился, я же завернулся в ковры и крепко заснул.

Утром я встал с раскалывающей череп головной болью и заявил, что должен ехать дальше. Двое людей должны были отправиться со мной, хотя все говорили, что нам не удастся добраться до Тафиле в тот же день.

Однако я считал, что погода не может быть хуже, чем вчера; и мы осторожно скатились по тропинке в равнину, через которую тянулась римская дорога с упавшими верстовыми столбами, носившими надписи славных императоров.

Два сопровождавших меня труса убежали к своим товарищам на дворцовый холм. Я продолжал продвигаться, то слезая, то опять садясь на верблюда, так же как и накануне, хотя в этот день дорога была еще более скользкой. Пошел дождь и вымочил меня, а потом подул сильный холодный ветер, обледеняя мою мокрую одежду.

Мне стоило колоссальных усилий сделать три первых поворота. Водейха, которой надоело бродить по [226] костлявые колена в совершенно бесполезной белой массе, начала заметно ослабевать. Все же она прошла еще несколько шагов, как будто только для того, чтобы поскользнуться на краю тропинки. Мы оба упали с высоты восемнадцати футов и ушли на один ярд в сугроб мерзлого снега. После падения она встала на ноги и стояла тихо, вся дрожа.

Если бы на ее месте был верблюд, он умер бы через очень короткое время, и я боялся, что такого падения не выдержит даже верблюдица. Я завяз в сугробе по шею, тщательно стараясь вытащить Водейху. Затем я потратил немало времени, подталкивая ее сзади. Я поднимался, а она опускалась. Я подпрыгивал, тащил ее и опасался, что снег будет слишком плотен. Так я протоптал ей отличную маленькую дорогу шириной один фут, глубиной три фута и длиной восемнадцать шагов, действуя голыми руками и ногами. Поверхность снега так заледенела, что только вся тяжесть моего тела могла пробить его. Корка была до того остра, что кисти моих рук и щиколотки оказались изрезаны в кровь, которая окрасила снежную дорогу бледно-розовыми кристаллами.

Затем я вернулся к Водейхе, которая терпеливо ждала меня, и стал осторожно продвигаться, ведя животное на поводу, нащупывая палкой тропу или прокладывая новую, когда снежные наносы были слишком глубоки. В три часа я добрался до вершины, которую ветер очистил с западной стороны от снега. Тут мы с Водейхой покинули дорогу и, шатаясь, побрели вдоль неровного края кряжа. Когда он окончился, опять начались наши мытарства.

Мой выбившийся из сил верблюд вдруг остановился. Дело становилось серьезным, так как уже вечерело. Внезапно меня охватило сознание одиночества [227] и того, что, если ночь захватит нас на вершине горы, где никто не сможет прийти нам на подмогу, верблюд падет. Кроме того, со мной был солидный груз золота, и я не был уверен, безопасно ли даже в пустынной Аравии оставить на дороге шесть тысяч соверенов на целую ночь.

Мне удалось стащить верблюда на другой склон горы, скрытый от ветра и весь день освещаемый лучами солнца. Под тающим снегом лежала мокрая глинистая почва. Почувствовав ее под своими ногами, мое бедное животное, дико бросаясь в стороны и скользя, помчалось со скоростью десять миль в час по грязной дороге по направлению к Решидийе. Я уцепился за седло, в ужасе ожидая падения, при котором я мог легко свернуть себе шею.

Толпа арабов, людей Зейда, задержанных погодой на своем пути к Фейсалу, выбежала вперед, услышав наше шумное приближение, и радостными криками приветствовала такое замечательное вступление в деревню. Я спросил у них о новостях. Они рассказали мне, что все обстоит благополучно. Я опять сел в седло и, покрыв последние восемь миль, добрался до Тафиле, где отдал Зейду письма и деньги и радостно лег в постель... вторую ночь отдыхая от блох.