Лоуренс Аравийский. Семь столпов мудрости.
Лоуренс Аравийский. Семь столпов мудрости.
 
  Лоуренс Аравийский. Семь столпов мудрости.  
   
 

Я возвращаюсь в свет

Погода стала ужасной: беспрерывно шел снег и бушевали бури. Было ясно, что в Азраке в течение ближайших месяцев нам нечем заниматься, кроме проповедей и пропаганды. Когда это вызывалось необходимостью, я принимал посильное участие в вербовке прозелитов, но все время при этом отдавал себе отчет в том, что мое положение чужестранца не вяжется с проповедью национальной свободы.

Мне приходилось, кроме того, убеждать самого себя, что британское правительство полностью выполнит свои обещания. В особенности мне приходилось трудно, когда я уставал или заболевал.

Я уже успел привыкнуть к тупым бедуинам, которые навязчиво приветствовали меня, называя Иа [196] Оренсом, и без всяких церемоний выкладывали свои нужды. И сейчас меня бесили льстивые горожане Азрака, пресмыкающиеся и умоляющие, чтобы я их принял, величающие меня князем, беем, владыкой и освободителем.

Итак, я с яростью покинул их, решив поехать на юг и поглядеть, нельзя ли что-нибудь предпринять во время холодов возле Мертвого моря, которое неприятель охранял как барьер, отделяющий нас от Палестины.

Оставшиеся у меня деньги я отдал шерифу Али и поручил его заботам индусов. Мы дружески распростились друг с другом. Али отдал мне половину своего гардероба: рубашки, головные повязки, туники, пояса. Взамен я дал ему половину моего, и мы поцеловались, как библейские Давид с Ионафаном{62} . Затем с одним только Рахейлом я устремился на юг на двух лучших верблюдах.

Мы покинули Азрак вечером. У вади Батама нас окутала густая ночь. Дорога ухудшилась. Вся равнина была сырая, и наши бедные верблюды скользили, по очереди падая, и каждый раз мы падали с ними. К полуночи мы пересекли Гадаф. Трясина казалась слишком ужасной для дальнейшей езды.

Мы заснули там, где остановились, прямо в грязи. На рассвете мы встали, перепачканные ею, и весело улыбнулись друг другу. Дул пронзительный ветер, и почва начала подсыхать. Мы быстро приближались к белым вершинам гор Тлайтухват. [197]

Поздно ночью, когда догорали последние костры у палаток, мы миновали Баир. Проехав дальше, мы увидели, что звезды отражаются, как в зеркале, в глубине долины, и смогли напоить наших верблюдов из лужи, оставшейся от вечернего дождя. Мы дали им передохнуть с полчаса. Ночные переходы были тягостны как для людей, так и для животных. Днем верблюды видели неровности пути и обходили их, всадник же мог раскачивать свое тело в такт с их шагом. Но ночью все окутывал мрак, и передвижение сопровождалось мучительными толчками.

У меня был тяжелый приступ лихорадки, вызвавший во мне злость. Я не обращал внимания на просьбы Рахейла об отдыхе. В течение долгих месяцев юноша приводил всех нас в бешенство, хвастаясь своей неистощимой силой и насмехаясь над нашей слабостью. На этот раз я решил без всякого снисхождения вымотать из него все силы. К рассвету он плакал от жалости к самому себе, горько, но беззвучно, чтобы я не услышал.

Рассвет в Джефере наступал незаметно, проникая через туман. Перед полуднем мы достигли лагеря Ауды и остановились, чтобы обменяться приветствиями и съесть несколько фиников из Джофы. Ауда не мог снабдить нас свежими верблюдами.

Мы опять сели в седло, чтобы рано ночью пересечь железную дорогу. Рахейл уже не протестовал.

Миновала ночь. Когда начало рассветать, я уловил впереди вход в ущелье Рамм. Обессилев, я забыл обо всем и заснул в седле. Вскоре Рахейл разбудил меня толчком, крикнув, что мы потеряли направление и движемся к турецким линиям у Аба-эль-Лиссана. Он был прав, и нам пришлось проделать длинный обратный путь, чтобы невредимо добраться до Батры. [198]

Этот случай разрядил напряженность между нами, и мы, болтая, двинулись дальше. Там под тамариском мы проспали самый жаркий час дня. Акабы мы достигли в полночь и проспали вне лагеря до завтрака, после которого я отправился к Джойсу.

Вскоре пришел настоятельный приказ, чтобы я немедленно вылетел в Палестину. Капитан Кройль полетел со мной в Суэц. Оттуда я отправился в главную квартиру Алленби за Газой. Его победы были так велики{63} , что я мог ограничиться кратким сообщением о постигшем нас неуспехе при попытке взорвать Ярмукский мост, скрыв злосчастные подробности неудачи.

Когда я еще находился у него, пришло сообщение от генерала Четвуда о падении Иерусалима. Алленби готовился вступить в него с официальным церемониалом, который изобрело католическое воображение сэра Марка Сайкса.

Алленби был достаточно снисходителен, и, хотя я и не сделал ничего, что способствовало победе, он разрешил генералу Клейтону взять меня с собой на [199] день в качестве штабного офицера. Офицеры его личного штаба переодели меня в свое запасное платье, и я стал похож на майора британской армии. В мундире я и участвовал в церемонии возле ворот Яффы, которая явилась для меня самым торжественным моментом войны.

Стыдясь триумфа — который являлся не столько триумфом, сколько данью со стороны Алленби господствующему в этой стране духу, — мы вернулись в главную квартиру.

Настал подходящий момент спросить у командующего, что он собирается делать. Алленби заявил, что войска устали и он останется в бездействии до середины февраля, когда двинется к Иерихону. Между тем множество шаланд перевозили по Мертвому морю провиант для неприятеля, и генерал попросил меня наметить ближайшей задачей борьбу с этими перевозками. Легче всего этого удалось бы достичь в случае занятия Тафиле, пункта, прикрывающего с юга все еще занятый турками район Мертвого моря.

Я, надеясь улучшить его план, возразил, что, если бы турок беспрестанно тревожили, мы могли бы присоединиться к нему у северного края Мертвого моря. Если Алленби обеспечит Фейсалу в Иерихоне ежедневное получение пятидесяти тонн припасов — провианта и боевого снаряжения, — то мы покинем Акабу и перенесем нашу главную квартиру в Иорданскую долину.

Алленби и генералу Доуни эта мысль понравилась, и мы пришли к соглашению. Арабы должны были как можно быстрее добраться до Мертвого моря, к середине февраля перерезать подвоз провианта к Иерихону и прибыть к Иордану до истечения марта.

По возвращении в Акабу мои личные дела поглотили остающиеся свободные дни. Так как шедшие обо [200] мне слухи постепенно все увеличивали мое значение, то я был вынужден позаботиться о формировании отряда телохранителей. При нашей первой поездке по стране из Рабега и Янбу турки только интересовались мной, но затем они серьезно встревожились, считая англичан направляющей и движущей силой арабского восстания, почти так же, как и мы утешали себя, приписывая силу турок германскому влиянию.

Однако турки повторяли это свое утверждение достаточно часто, чтобы уверовать в него, и начали предлагать награду в сто фунтов за каждого британского офицера, живого или мертвого. С течением времени они не только увеличили общую цифру, но и, в моем случае, сделали специальную прибавку. После захвата Акабы моя цена стала изрядной. Когда же мы взорвали поезд Джемаля-паши, турки поместили меня и Али во главе списка, оценив каждого из нас: живого — в двадцать тысяч фунтов, а мертвого — в десять тысяч.

Разумеется, предложение являлось пустой декларацией, и было сомнительно, чтобы они заплатили деньги, но некоторые предосторожности были необходимы. С этой целью я увеличил свой отряд, включив в него таких людей, свирепость и беззаконность которых мешали им устроиться где-либо в ином месте.

Как-то днем, когда я спокойно читал в палатке Маршалла в Акабе (когда я прибывал в лагерь, я всегда останавливался у майора Маршалла), туда вошел, беззвучно ступая по песку, какой-то аджейль, небольшого роста, худой и мрачный, но на редкость пышно одетый. На его плече висела богатейшая седельная сумка, какой я никогда не видывал.

Почтительно поздоровавшись со мной, юноша бросил седельную сумку на мой ковер, сказав: "Твоя", — и так же внезапно исчез, как и появился. На следующий [201] день он вернулся с таким же великолепным седлом для верблюда.

На третий день он пришел с пустыми руками в бедной рубашке и бросился ниц передо мной, говоря, что хотел бы вступить в мой отряд. Без его шелковых одежд у него был странный вид. Его безволосое лицо, изрытое оспой, могло принадлежать человеку любого возраста. Меж тем у него было гибкое тело юноши и в облике его читалась какая-то юношеская беспечность.

Его длинные черные волосы были тщательно заплетены в три блестящие пряди вдоль каждой щеки. Усталые глаза были полузакрыты. Чувственный влажный рот был открыт и придавал лицу игривое, почти циничное выражение. Я спросил его имя, он назвался Абдуллой по прозванию эль-Нахаби, или Вор, — прозвище, которое, по его словам, он унаследовал от своего почтенного отца. Его приключения не приносили ему большой выгоды. Он родился в Борейде и в молодости за безбожие много претерпел от властей. Когда он был уже подростком, неудача в доме одной замужней женщины заставила его бежать из своего родного города и поступить на службу к Ибн Сауду, эмиру Неджда{64} .

И на этой службе богохульство привело его к плетям и тюрьме. Вследствие этого он бежал в Кувейт, где опять влюбился. По освобождении Абдулла перебрался в Хейль и поступил в свиту эмира Ибн Рашида{65} . К несчастью, здесь он до такой степени [202] возненавидел своего начальника, что публично избил его хлыстом. Тот ответил ему тем же, и после краткого пребывания в тюрьме Абдулла опять оказался один на свете.

В это время строилась железная дорога в Хиджазе; в поисках счастья он пришел сюда на работу, но подрядчик однажды уменьшил ему жалованье за то, что он спал днем. Он ответил тем, что уменьшил подрядчика на голову. В это дело вмешалось турецкое правительство, и тюрьма в Медине показалась ему очень суровой. Через окно он бежал в Мекку и, благодаря своей испытанной честности и умению объезжать верблюдов, был назначен доставлять почту из Мекки в Джидду. На этой профессии он остепенился, отказавшись от своих юношеских проделок, перевел в Мекку мать и отца и открыл лавку, где они работали с капиталом, полученным им в виде комиссионных от торговцев и воров.

Это был идеальный слуга, и я немедленно нанял его. У меня на службе он только один раз попробовал одиночное заключение. Это произошло в Главном штабе Алленби, когда заведующий политической частью армии сообщил по телефону, что какой-то вооруженный, дикого вида человек, которого нашли сидящим у двери главнокомандующего, был без сопротивления привезен на гауптвахту. Там он заявил, что является одним из моих слуг.

Он подвергал испытанию желающих поступить ко мне на службу, и, благодаря ему и другому моему командиру, Зааги, вокруг меня образовалась кучка мастеров своего дела. Британцы в Акабе называли их головорезами, но они резали головы только по моему приказу.

Я платил моим людям по шесть фунтов в месяц. Столько же обычно платили в армии человеку с [203] верблюдом, но я сам снабжал их животными. Таким образом, получаемые от меня деньги являлись чистым доходом, что делало их службу завидной.

Люди гордились тем, что состоят в моей охране. За полчаса они могли приготовиться к шестинедельному походу. Выполняя мою прихоть, они безостановочно шли ночью и днем. Не жаловаться на усталость стало вопросом их чести. Сражались же они как дьяволы.