Лоуренс Аравийский. Семь столпов мудрости.
Лоуренс Аравийский. Семь столпов мудрости.
 
  Лоуренс Аравийский. Семь столпов мудрости.  
   
 

Погоня за поездом

Но мы не могли вернуться с пустыми руками. У нас был еще запасной мешок с тридцатью фунтами гремучего студня, и Али Ибн эль-Гуссейн, который [187] слышал о наших деяниях под Мааном и был таким же арабом, как всякий араб, сказал:

— Взорвем поезд!

Его слова встретили всеобщее сочувствие. Все взглянули на меня — но я не мог разделять их надежд.

Взрыв поездов является точной наукой, когда он совершается обдуманно, достаточными силами, с применением пулеметов. Если же производить его наспех, он может оказаться опасным. На сей раз помеха заключалась в том, что из артиллеристов в нашем распоряжении были только индусы, которых почти обессилили холод и голод.

Если мы морили голодом арабов, в этом не было никакой жестокости. Они не умирали от недельного поста и сражались, как всегда, даже на пустой желудок. Если же дела принимали совсем дурной оборот, оставались верблюды, которых можно было убить и съесть. Но индусы, хотя и мусульмане, из принципа отвергали верблюжье мясо. Я объяснил соратникам все эти диетические тонкости. Али немедленно заявил, что нам следует взорвать поезд, предоставив ему и арабам сделать все нужное, чтобы расправиться с турками без поддержки пулемета. Так как тут, где нас менее всего ждали, нам легко мог попасться продовольственный состав, охраняемый лишь железнодорожной гражданской охраной либо небольшим конвоем из резервистов, я согласился рискнуть.

На заре мы, оставшиеся, числом около шестидесяти, повернули обратно к железной дороге. Я повел их к Минифиру, извилистая вершина которого являлась превосходным наблюдательным пунктом, отличным пастбищем для верблюдов и в то же время прекрасным путем для отступления. [188]

С наступлением сумерек мы спустились вниз, чтобы подложить мину. Подземный сток для воды на сто семьдесят втором километре казался наиболее пригодным для нее местом. Пока мы стояли там, раздался гул, и в спустившемся мраке и тумане внезапно из-за северного поворота показался поезд — в каких-нибудь двухстах ярдах от нас. Мы бросились под длинную арку; поезд прогрохотал над самыми головами. Когда путь вновь очистился, мы приступили к установке снаряда. Дул пронзительный холодный ветер, относивший потоки дождя в долину.

Мы заложили взрывчатое вещество у вершины арки, глубже, чем обыкновенно, чтобы патрули, проходя над ним, не почувствовали под ногами его студенистую мягкость. Из-за глины работа отняла времени больше, чем обычно, и, прежде чем мы кончили, почти рассвело.

Угрюмый и промокший, я поджидал под сквозной аркой наступления дня. Я обошел всю изрытую площадь и потратил полчаса, чтобы сгладить следы, забросав их листьями и сухой травой.

Опять послышался гул. Какой-то поезд шел с севера. Взрыватель находился у долговязого раба Фейсала — Гамуда, но, прежде чем тот добрался до меня, поезд с небольшим составом закрытых товарных вагонов промчался мимо. Ливень и туманное утро скрыли его от глаз нашего часового. Когда он заметил состав, было уже слишком поздно.

Новая неудача усугубила нашу печаль. Али заявил, что из этой поездки не выйдет никакого толка. Дабы рассеять впечатление от его слов, я объявил, что необходимо выслать караульные посты — один к развалинам на север, второй к каменной вехе на южной вершине. [189]

Остальные, не имея завтрака, должны были притвориться, что не голодны. Все охотно проделали это, и в течение некоторого времени мы весело сидели под дождем, позади бруствера из наших верблюдов, прижавшись друг к другу, чтобы согреться. Когда дождь переставал, что случалось часто, нас пронизывал холодный стонущий ветер. Вскоре наши промокшие рубашки сделались липкими. Нам нечего было есть, нечего делать и негде присесть, кроме мокрых утесов, мокрой травы и глины.

Однако эта скверная погода беспрестанно напоминала мне, что она задерживает наступление Алленби на Иерусалим и лишает его возможной победы.

Ожидание тягостно даже в самых лучших обстоятельствах. В тот день оно было нестерпимо. Наконец около полудня, когда на минуту совершенно прояснилось, караульные с южной вершины начали дико размахивать своими плащами в знак того, что идет поезд. В одно мгновение мы заняли наши позиции.

Я не слышал шума приближающегося поезда. Мне донесли, что он идет очень медленно и имеет состав огромной длины. Чем длиннее он был, тем богаче была бы наша добыча. Наши аппетиты разгорелись. Затем пошел слух, что поезд остановился и опять двинулся вперед.

Наконец примерно через час я услышал тяжелое дыхание поезда. Паровоз, очевидно, был с каким-то дефектом (все паровозы с дровяным отоплением никуда не годились). Я притаился за своим кустом, пока поезд медленно тащился мимо южного поворота железной дороги и вдоль насыпи над моей головой, к водостоку. Первые десять вагонов были площадками, переполненными солдатами.

Однако колебаться было поздно. Поэтому, когда паровоз очутился прямо надо мной, я нажал ручку [190] взрывателя. Взрыва не последовало. Я четыре раза повернул ее. Опять не последовало никакого взрыва. Мне стало ясно, что взрыватель испортился. Я стоял на коленях на неприкрытой насыпи, а в пятидесяти ярдах мимо медленно тащился турецкий поезд, полный солдат. Куст, ранее казавшийся мне высотою в фут, съежился, став меньше фигового листка, и мне начало казаться, что я являюсь самым заметным предметом на фоне ландшафта.

За мной на двести ярдов простиралась долина по направлению к прикрытию, где ждали мои арабы, удивляясь, что я не даю о себе знать. Но я не мог броситься к ним, так как турки, заметив меня, соскочили бы с поезда и прикончили нас.

Итак, я неподвижно сидел, пока мимо не протащились восемнадцать открытых товарных вагонов, три закрытых и три классных офицерских. Паровоз пыхтел все медленнее и медленнее, и каждую минуту я думал, что он остановится. Наконец площадка тормозного вагона неторопливо скрылась из виду. Когда поезд прошел, я вскочил на ноги, схватил злополучный взрыватель и, как кролик, умчался на гору в безопасное место.

Мифлех чуть не плакал, думая, что я намеренно пропустил поезд невредимым. Когда люди сирхан узнали истинную причину, они сказали в один голос:

— Нам во всем сопутствует неудача.

С определенной точки зрения их слова были справедливы, но, так как они говорили пророческим тоном, я саркастически припомнил их отвагу на мосту неделю тому назад.

Немедленно поднялся оглушительный гам. Люди племени сирхан яростно нападали на меня, а бени-сахр защищали. [191]

Когда мы помирились, прежнее уныние было наполовину позабыто. Подоспевший Али благородно поддерживал меня, хотя несчастный парень посинел от холода и дрожал в приступе лихорадки. Он возвестил, что их предок, великий пророк, наделил шерифов способностью ясновидения и благодаря ей он знает, что счастье улыбнется нам. Этим он утешил арабов.

Мы вернулись к бодрствованию возле взрывателя, но больше ничего не случилось. Вечер начался под общий ропот. Поезда все не было.

Было слишком сыро, чтобы разжечь костер и сварить что-нибудь. Единственно возможной пищей являлись верблюды. Но, поскольку сырое мясо не соблазняло никого, наши животные пережили этот день.

Али лег на живот. Такое положение уменьшало боль от голода, и он пытался одолеть сном свою лихорадку. Хазен, слуга Али, прикрыл его своим плащом. Я спустился с горы, чтобы привести взрыватель в порядок, а затем наедине провести ночь возле поющих телеграфных проводов.

От мучительного холода я не мог заснуть. В течение всей ночи мимо не проехал ни единый поезд. Сырой рассвет казался даже безобразнее, чем обычно.

Когда железную дорогу осматривал утренний патруль, я вскарабкался наверх к главному отряду. Утро понемногу прояснялось. Али проснулся значительно освеженный, и его новое настроение ободрило нас. Один из рабов — Гамуд — принес несколько ветвей, которые он всю ночь держал под одеждой у своего тела. Они были почти сухие. Мы отрезали немного гремучего студня и при помощи его жаркого пламени развели костер. Люди сахр поспешно убили чесоточного верблюда, сохранившегося лучше других из наших верховых животных, и изрубили его на куски лопатами для рытья окопов. [192]

Как раз в эту минуту караульный с севера крикнул о появлении поезда. Мы бросили костер и, не переводя дыхания, взапуски пробежали шестьсот ярдов по склону горы к нашей старой позиции.

Из-за поворота с пронзительным свистом показался поезд с великолепным составом из двух паровозов и двенадцати пассажирских вагонов, несущийся с огромной скоростью.

Я привел в действие взрыватель под первым паровозом. Взрыв получился ужасный. Почва черным дождем обдала мне лицо, и я беспомощно завертелся волчком. Придя в себя, я заковылял к верхней долине, откуда арабы уже стреляли по переполненным вагонам.

Враг открыл ответную стрельбу, и я очутился меж двух огней. Али заметил, как я упал, и, решив, что я тяжело ранен, выбежал приблизительно с двадцатью людьми из его слуг и бени-сахр для оказания мне помощи.

Весь состав поезда сошел с рельсов. Наклонившиеся вагоны взгромоздились друг на друга, образуя вдоль пути зигзаги. Один из них был салон-вагон, разукрашенный флагами. В нем находился Мехмед Джемаль-паша, командующий Восьмым корпусом турецкой армии, спешивший в Иерусалим, чтобы защитить его от Алленби.

Мы видели, что у нас были незначительные шансы использовать крушение, так как в поезде находилось около четырехсот человек. Уцелевшие быстро оправились от потрясения и засели под прикрытием, осыпая нас градом пуль.

Мифлех и Адуб присоединились к нам на горе и осведомились о Фахаде. Один араб из племени сирхан рассказал, как тот, пока я лежал, оглушенный, возле [193] взрывателя, руководил первым натиском и был убит. Они показали его пояс и винтовку как доказательство, что он умер и что они пытались спасти его.

Адуб, не произнося ни слова, выпрыгнул из оврага и ринулся вниз. Мы затаили дыхание, следя за ним, — пока чуть не задохнулись от волнения. Но турки, казалось, не заметили его. Спустя минуту он уже тащил тело Фахада по левой насыпи.

Мифлех побежал за своей кобылой, сел на нее верхом и, пришпорив, пустил ее вниз. Вместе с Адубом они подняли тело на седло и вернулись обратно Пуля пронзила лицо Фахада, выбив четыре зуба и поранив язык. Он упал без сознания, но пришел в себя как раз перед тем, как Адуб подъехал к нему, и, ослепленный кровью, пытался уползти. Уцепившись за седло, он смог сохранять на нем равновесие. Его пересадили на первого попавшегося верблюда и не медленно увезли прочь.

Турки, видя нас такими смирными, перешли в наступление вверх по склону горы. Мы подпустили их до половины дороги и осыпали градом залпов, около двадцати человек убив и прогнав остальных. Земля вокруг поезда была усеяна трупами.

Но турки сражались на глазах своего корпусного командира и начали неустрашимо окружать горные вершины, чтобы напасть на нас с фланга.

Нас осталось уже около сорока человек. Очевидно, что при таком соотношении сил устоять против натиска врага было невозможно. Тогда, отдельными группами, мы взбежали на вершину горы. Там все вскочили на первых попавшихся верблюдов и в течение часа мчались изо всех сил на восток, в пустыню.

Выбравшись на безопасное место, мы рассортировали наших животных. Один из арабов, несмотря на [194] общее смятение, привез с собой, привязав к седельной подпруге, огромную заднюю ногу верблюда, убитого как раз перед прибытием поезда. Ради нее мы сделали привал в пяти милях дальше в вади Дулейл, возле бесплодного фигового дерева.

Я купил еще одного чесоточного верблюда на мясо, раздал награды, вознаградил родственников убитых и распределил денежные призы. На следующий день мы вступили в Азрак, встреченные горячими приветствиями и похваляясь — да простит нам Бог! — что оказались победителями.

Эмир друзов из Салхада прибыл туда как раз перед нами и рассказал нам, чем закончилась история с алжирским вождем Абд эль-Кадером.

Улизнув от нас, последний поехал прямо к деревне друзов Салхад и, выкинув арабский флаг, вступил в нее с триумфом, окруженный своими семью верховыми слугами, ехавшими легким галопом и стрелявшими в воздух. Все в деревне изумились, а турецкий губернатор во всеуслышание объявил, что подобная суматоха наносит ему оскорбление. Его ввели к Абд эль-Кадеру, который, важно сидя на диване, произнес напыщенную речь, объявив, что шериф при его посредстве принимает правление над Джебель-Друзом и что все существующие должностные лица утверждаются в назначениях.

На следующее утро он двинулся на вторичный объезд области. Обиженный губернатор опять выразил недовольство. Эмир Абд эль-Кадер вытащил свой оправленный в золото мекканский меч и поклялся, что отсечет им голову Джемаль-паше. Друзы запротестовали, заявляя с клятвами, что в их доме не должны произноситься подобные вещи, тем более перед его превосходительством губернатором. [195]

Абд эль-Кадер назвал их сыновьями распутниц, сукиными сынами, рогоносцами и своднями, швыряя им в лицо оскорбления перед всеми. Друзы рассвирепели. Абд эль-Кадер яростно выбежал из дома и вскочил в седло, крикнув, что стоит ему топнуть ногой, и все племена Джебель-Друза встанут на его сторону.

Со своими семью слугами он бросился по дороге к станции Дераа и вступил в нее так же, как и в Салхад. Турки, знавшие его старческое безумие, не тронули его. Они не поверили даже его рассказу о том, что Али и я этой ночью пытаемся взорвать Ярмукский мост. Однако, когда мы это сделали, турки отнеслись к Абд эль-Кадеру серьезнее и отослали его под охраной в Дамаск, где Джемаль сделал того мишенью для своих острот.