Лоуренс Аравийский. Семь столпов мудрости.
Лоуренс Аравийский. Семь столпов мудрости.
 
  Лоуренс Аравийский. Семь столпов мудрости.  
   
 

Опять через железную дорогу

Напоследок мы роскошно попировали и выступили в путь вечером 24 октября 1917 года. В течение четырех часов мы подвигались медленно: первый переход всегда был трудным.

В добавление к моим собственным верблюдам и вьючным животным конвоя я снабдил верблюдами индийских добровольцев и одолжил одного Буду, а [166] другого Торну, гвардейцу Ллойда, сидевшему в седле, как араб, в полосатом плаще поверх хаки. Сам Ллойд ехал на чистокровном верблюде, которого ему одолжил Фейсал, — прекрасное быстроходное животное, но худое и остриженное после чесотки.

Наш отряд рассеялся. Вуд отстал от других. Мои люди, имея много хлопот с индийскими волонтерами, потеряли его из виду. Таким образом он очутился наедине с Торном. Во мраке, всегда заполнявшем по ночам глубины ущелья Итм, они потеряли направление на восток, по которому мы шли. В течение нескольких часов они скакали по главной дороге, ведущей к Гувейре, но наконец решили дождаться дня в какой-то боковой долине. Оба не были знакомы с местностью и не были уверены в арабах. Поэтому они по очереди стояли на часах.

Мы догадались о случившемся, когда недосчитались их во время нашего полуночного привала Перед рассветом несколько арабов поехали обратно с приказом обыскать три или четыре дороги, по которым могли отклониться пропавшие, и привести их в Рамм.

Мы же двинулись дальше к Рамму через волнистые склоны из розового песчаника и заросшие зеленым тамариском долины Наконец, когда на огромных утесах зажегся малиновый закат, мы вступили в долину Рамм.

Вуд и Торн уже находились там. Вуд был болен и лежал. Он сердился на меня, но за ужином наши дружеские отношения восстановились.

На следующий день мы вошли в зигзагообразное неровное ущелье, ведущее к высотам Батры. К полудню без всяких приключений достигли вершины. Мы с удовольствием расположились в зеленой долине, укрытой от ветров, греясь под слабыми лучами солнца, смягчавшими на этом высоком плоскогорье осеннюю прохладу. [167]

Я уехал на север в разведку с Авадом, мальчиком при верблюдах из племени шерари, нанятым в Рамме, не спрашивая, кто он такой Мы кружили вокруг Аба-эль-Лиссана, чтобы увериться, что турки пребывают в беспечности, так как им была свойственна привычка высылать верховые патрули через Батру, лишь только они что-нибудь замечали, а у меня не было никакого желания вовлекать наш отряд в стычки. Авад был оборванный смуглый юноша лет восемнадцати, прекрасного сложения, с мышцами атлета, подвижный, словно кошка. Он прекрасно держался в седле.

Мы с ним взобрались на вершину холма, с которого открывался вид на всю Батру и долины, отлого спускающиеся к Аба-эль-Лиссану, и лениво пролежали там, пока не увидали, что кавалькада Али вступила в ущелье. Мы сбежали по склонам, чтобы встретить их, и услышали, что дорогой они потеряли четырех верблюдов. Али вновь поссорился с Абд эль-Кадером и молил Бога избавить его от несговорчивого, высокомерного и грубого спутника.

Мы покинули их с тем, чтобы они с наступлением темноты двинулись за нами. Так как у них не было проводника, я оставил им Авада Мы должны были встретиться у лагеря Ауды. Затем мы двинулись вперед через неглубокие долины и через пересекающие друг друга горные кряжи, пока солнце не опустилось за дальний высокий отрог, с вершины которого на расстоянии многих миль мы увидели четырехугольное здание станции Гадир-эль-Хадж.

Я и Ллойд наметили место для перехода через железнодорожное полотно ниже станции Шедия. Когда взошли звезды, мы решили, что должны идти, руководясь созвездием Ориона. Час за часом отряд шел на Орион, но он от этого не казался ближе. [168]

Наконец мы выбрались из горных ущелий на простор бесконечной равнины.

Я поехал с Ллойдом вперед, чтобы внимательно осмотреть железнодорожную линию и избавить тем самым наш главный отряд от случайной стычки с турецким блокгаузом или ночным патрулем.

Наши великолепные верблюды делали слишком большие шаги, и мы, не сознавая того, все больше и больше опережали тяжело нагруженных индусов. Джемаддар Гассан-Шах выслал одного человека, чтобы тот не терял нас из виду, затем другого, а за вторым и третьего, пока его отряд не вытянулся в длинную вереницу торопящихся людей. Тут он шепотом отдал по цепи настоятельное распоряжение идти медленно, но, дойдя до нас, это распоряжение стало совершенно невразумительным.

Мы остановились. Ночные звуки нарушали тишину. Порывы слабого ветерка приносили запах увядающих трав.

Затем мы опять двинулись в путь, но медленнее. Казалось, часы проходили за часами, а равнине все не было конца. Мы почувствовали, что звезды ведут нас по неправильному пути.

У Ллойда где-то был компас. Мы остановились и пытались ощупью найти его в глубоких седельных мешках. Разыскал компас лишь подъехавший Торн. Мы стали вокруг, делая вычисления по блестящей стрелке, и изменили Орион на более попутную Северную звезду.

И опять мы бесконечно шли вперед, пока Ллойд, когда мы карабкались на высокий вал, не натянул, зевая, поводьев и не протянул вперед руку. Далеко на нашем пути на горизонте вырисовывались, чернея на фоне темного неба, два куба, а возле них — остроконечная крыша. Мы находились на прямом пути к станции Шедия. Пришлось свернуть направо и [169] поспешно трусить через открытую местность, немного беспокоясь, что растянувшийся за нами караван мог не заметить внезапного изменения направления движения. Но все закончилось благополучно, и несколько минут спустя мы обменивались в соседней ложбине радостными замечаниями на различных языках: английском и турецком, арабском и урду{55} . От лагеря турок слабо доносился волнующий лай собак. Сейчас мы знали, где находимся, и взяли новое направление, чтобы обойти первый блокгауз ниже Шедии.

Мы уверенно выбирали дорогу, надеясь вскоре пересечь железнодорожное полотно. Но время медленно тянулось, а мы все не видели его. Была полночь, мы шли уже шесть часов, и Ллойд с горечью сказал, что к утру мы можем дойти до Багдада, — тут не могло быть никакой железной дороги. Торн увидал ряд деревьев, и ему показалось, что они движутся. Затворы наших винтовок щелкнули, но деревья оказались лишь деревьями.

Мы оставили надежду и безучастно поехали дальше, качаясь в седлах. Уставшие веки смыкались. Индусы опять далеко отстали. Но через час перед нами неясно вырисовался вал, не похожий на предыдущие. У него были прямые очертания, и вдоль — на всем его протяжении — темнели пятна, которые могли быть тенью от водосточных отверстий. Когда мы приблизились, вдоль его края возникла изгородь из острых жердей. То были телеграфные столбы.

Мы остановили наш отряд и поехали в сторону, а затем прямо, чтобы разузнать, что скрывалось под покровом тишины. [170]

Мы ожидали, что внезапно свет поглотит темноту, а тишину сменят залпы выстрелов. Но все было спокойно. Мы достигли вала и нашли его покинутым. Арабы спешились и обегали вдоль и поперек каждую тропинку на расстоянии двухсот ярдов — полное безлюдье. Здесь можно было пройти в полной безопасности.

Я велел немедленно переходить железную дорогу и двинуться на восток в безлюдную дружественную пустыню. Сам же сел на рельсы под поющими проводами, пока мимо меня не прошли, пересекая полотно, все верблюды, ступая со свойственной им по ночам напряженной беззвучностью. Через час мы устроили отдых, продолжавшийся до рассвета.

На следующий день мы нашли Ауду, расположившегося лагерем на неровном, заросшем кустарником пространстве к юго-западу от колодцев. Он встретил нас с напряженным видом. Ауда отослал свои большие палатки и женщин, чтобы они были вне досягаемости турецких аэропланов. В лагере находилось лишь немного людей его клана абу-тайи, и те яростно спорили о распределении причитающегося им вознаграждения. Старику было грустно, что мы нашли его со столь слабыми силами.

Я старался изо всех сил уладить раздоры, пытаясь придать мыслям арабов новое направление, и достиг полной удачи. Арабы начали улыбаться, что уже являлось победой.

Когда мы, закусив, бродили по серым сухим канавам, я открыл Заалу мои планы экспедиции к мостам Ярмука. Они ему очень не понравились. Заал в октябре не был таким, как в августе. Успех превратил неутомимого в езде храбреца в благоразумного, осторожного человека, для которого жизнь стала драгоценной благодаря свалившемуся богатству. Раньше он [171] повел бы меня, куда бы я ни захотел, но последний набег подверг испытанию его характер, и сейчас он заявил, что сядет в седло лишь в том случае, если я лично потребую его участия.

Я спросил, какую группу мы могли бы набрать. Он назвал трех человек из лагеря как подходящих участников для такого отчаянного дела. Брать троих из племени абу-тайи было бы хуже, чем не брать никого, так как их самодовольство заразило бы остальных людей, между тем одними ими обойтись было нельзя. Поэтому я заявил, что попытаюсь найти людей где-либо в другом месте. Заал, казалось, почувствовал облегчение.

Ллойду нужно было уезжать в Версаль. Я очень сожалел о нем, как о единственном человеке, понявшем наши задачи. Когда он покинул нас, мы вновь очутились во власти бесконечной войны, арабов и верблюдов.

Наступила ночь. Драгоценное время тратилось бесполезно. В течение многих часов я в одиночку убеждал арабов. Постепенно я добился кое-чего, но спор еще продолжался, когда около полуночи Ауда поднял свою палку и попросил, чтобы мы замолчали. Мы подчинились, желая узнать, какая опасность нам угрожает. Немного погодя до нас донесся почти неуловимый гул, похожий на рокот далекой грозы. Ауда поднял угрюмые глаза на запад и сказал:

— Английские пушки!

Алленби начал артиллерийскую подготовку наступления{56} ; грохот его орудий обнадежил меня и положил конец сомнениям. [172]