Греков Н.В. Русская контрразведка в 1905-1917 г.
Греков Н.В. Русская контрразведка в 1905-1917 г.
 
  Греков Н.В. Русская контрразведка в 1905-1917 г.  
   
 

Глава III.
Реализация мероприятий государственных органов России по выявлению и пресечению разведывательной деятельности противника на территории тыловых военных округов в период Первой Мировой войны. 1914-1917 гг.


1. Контрразведывательные мероприятия первого этапа войны

19 июля (1 августа) 1914 г. Германия объявила России войну, 24 июля (6 августа) примеру союзницы последовала Австро-Венгрия.

Главной целью контрразведывательных мероприятий в первые недели войны было обеспечение скрытности проведения мобилизации. Важно было не дать противнику проследить темпы мобилизации, выяснить сроки отправки частей на фронт, степень их укомплектованности и т. д. На этом этапе действия русских властей, включая направленные на борьбу со шпионажем, были предопределены рядом документов, разработанных задолго до начала войны.

17 февраля 1913 г. было Высочайше утверждено "Положение о подготовительном к войне периоде". Наряду с планами мобилизации вооруженных сил и железных дорог, в России был разработан комплекс общегосударственных мероприятий по подготовке к войне, который предстояло выполнять всем военным и гражданским ведомствам.

В первом параграфе "Положения" разъяснялось, что подготовительным к войне периодом называется "предшествующий открытий военных действий период дипломатических осложнений, в течение коего все ведомства должны принять необходимые меры для подготовки обеспечения мобилизации армии". Мероприятия были определены Советом министров и делились на 2 "очереди". К первой относились меры, "приводимые в исполнение за счет обыкновенных смет соответствующих ведомств", т. е. первый этап подготовки к проведению мобилизации, не нарушавший обычного ритма работы государственного аппарата. Эти мероприятия проводились не на всей территории империи, а лишь в военных округах, "объявленных на положении подготовительного к войне периода". Военный и Морской министры, согласно "Положению", руководили исполнением гражданскими ведомствами намеченных мероприятий и определяли, в зависимости от "вероятного противника и ожидаемого театра войны", подлежат ли эти мероприятия проведению "во всей совокупности", или частично{1} .

Мероприятия второй очереди осуществлялись за счет так называемых "чрезвычайных кредитов" и непосредственно предшествовали началу мобилизации армии. В "Положении" было сказано: "Начало провидения в жизнь мероприятий второй очереди определяется, в зависимости от хода дипломатических переговоров. Советом Министров с указанием районов империи, в коих должны осуществляться эти мероприятия"{2} .

Все меры были детализированы и "распределены по степени нарастания военной напряженности для каждого ведомства отдельным списком. Было также предусмотрено разграничение ответственности за их исполнение центра (министерств и департаментов) и местных властей.

По "перечню № 1" распоряжением военного министра все "технические заведения" военного "ведомства должны были "развить полную производительность". Распоряжением окружных штабов на узловые железнодорожные станции одновременно должны быть направлены офицеры, "предназначенные на должности комендантов станций в военное время, а на продовольственные пункты офицеры, предназначенные на должности заведующих этими пунктами{3} .

Уездным воинским начальникам предлагалось произвести осмотр сборных пунктов "совместно с гражданскими властями"{4} .

Распоряжением Департамента полиции прекращалась выдача военнообязанным заграничных паспортов и т.д.

Управление железных дорог МПС отдавало приказ об "окончании в кратчайший срок всех работ по ремонту пути и подвижного состава". Каждому министерству предстояло осуществить большую программу, состоявшую из 12 — 15 пунктов.

Мероприятия 2-го списка представляли собой завершающей фазу подготовки к непосредственному началу мобилизации и массовой перевозки и сосредоточения войск.

Все указания о необходимых мерах передавались из центра на места шифрованными телеграммами за подписью руководителей соответствующих министерств и департаментов.

Мероприятия, которые предусматривали борьбу со шпионажем, обеспечение безопасности железных дорог, военных заводов и складов, должны были осуществляться в рамках выполнения задач первой очереди, то есть уже на начальном этапе приведения страны в состояние боевой готовности Это было, конечно же, весьма разумно, поскольку таким образом могла быть сразу парализована (во всяком случае на это рассчитывали в ГУГШ деятельность агентуры противника). Антишпионские меры не были выделены особо, а водили в общий список обязательных мероприятий различных министерств. При этом главная роль отводилась Департаменту полиции МВД. Согласно девятому параграфу перечня мер, осуществляемых МВД в подготовительный к войне период, на начальников жандармских управлений, исправников и начальников уездов возлагались обязанности" с соблюдением правил Положения о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия, задерживать лиц, подозреваемых в шпионаже и доносить об этом в штаб округа, а затем "возбуждать перед МВД ходатайства о высылке задержанных". Десятый параграф того же Положения "снимал" противоречия между военными и органами МВД: все чины полиции и жандармских управлений обязаны принимать к немедленному выполнению все требования командующих войсками округов по охране подчиненных им районов{5} . Министерство путей сообщения вводило "чрезвычайные" меры охраны на железных дорогах.

Правда, с оговоркой: "где это будет признано нужным". Главному управлению почт и телеграфов МВД предстояло проследить за тем, чтобы был прекращен прием от частных лиц телеграмм "на секретном языке". В это же время Военное и Морское министерства по согласованию с МВД отдавали приказ о начале функционирования органов военной цензуры. На МВД также возлагалась обязанность принять все меры к предотвращению забастовок и "покушений на целость заводов, выделывающих предметы военного снабжения"{6} .

Таким образом, в общую массу необходимых первоочередных мероприятий были включены предусматривавшие борьбу с диверсиями, саботажем и разведкой противника. Для того чтобы эти меры произвели должный эффект, необходимо было их провести своевременно.

На практике это сделать было непросто. Опасаясь спровоцировать своими приготовлениями противника, правительство стремилось максимально оттянуть введение подготовительных к войне мероприятий. Оба описанных в "Положении о подготовительном к войне периоде" комплекса мер требовали для осуществления минимум по одной неделе. Но фактически все меры, без разделения на 1 и 2 очередь, были скомканы и осуществлены разом.

После убийства в Сараево эрцгерцога Франца-Фердинанда 15 июня 1914 г., в европейских дипломатических кругах возникла тревога, но вскоре улеглась. Австро-Венгрия заверила Россию, что не намерена предпринять против Сербии военных акций. Германия начала скрытую подготовку к мобилизации в 20-х числах июня. В России следили за событиями на Балканах, но не предпринимали конкретных шагов по подготовке к вооруженной борьбе. 10 июля правительство Австро-Венгрии предъявило Сербии ультиматум, содержавший заведомо неприемлемые требования. Австрия отвела на выполнение условий ультиматума 48 часов.

11 июля на экстренном заседании Совета министров С.Д. Сазонов предложил выступить в защиту Сербии. Вместе с тем совет постановил приложить все усилия для мирного урегулирования конфликта. 12 июля на проведенном царем Военном совете по вопросу об австро-сербском конфликте было решено "объявить на следующий день, а именно 13 июля, о принятии мер предосторожности…". 13 июля царь утвердил решение Совета министров "О приведении в действие "Положения о подготовительном к войне периоде". То есть, лишь за 5 дней до начала войны, а не за 2 недели, как того требовало реальное осуществление намеченных (поэтапное) мер. Тем самым была предопределена их неэффективность. Ведь все меры можно было (во всяком случае, 1 очередь) осуществить намного раньше. Они не касались вооруженных сил, не были связаны с перемещением войск и внешне были практически незаметны, поэтому не могли дать повода к обвинению России в агрессии, не требовали дополнительных финансовых затрат и в то же время позволили бы без лишней суеты и неизбежной путаницы военным и гражданским властям подготовку к возможной войне. Однако излишняя осторожность, боязнь спровоцировать Германию даже этими сугубо внутренними действиями привели к тому, что у правительства России практически не осталось времени на приведение в действие запланированных мер.

Официально "Положение о подготовительном к войне периоде было введено в действие 14 июля, но потребовались еще сутки, прежде чем гражданские министерства отдали на места соответствующие распоряжения. Так, телеграмма управляющего МПС о немедленном вводе в действие "чрезвычайных мер охраны" была получена управлением Омской железной дороги в 18 часов 30 минут 15 июля. Уже через 3 часа (в 22.00) открылось заседание Особого комитета дороги{7} , приступившего к подготовке распоряжений о реализации мер одновременно 1 и 2 очереди "Положения…". Реально же лишь с вечера 16 июля, то есть менее чем за двое суток до начала войны службы дороги приступили к подготовительным работам по обеспечению мобилизационных перевозок. Штаб корпуса жандармов только 16 июля разослал начальникам жандармских и жандармско-полицейских железнодорожных управлений шифрованные депеши, в которых сообщал о приведении в действие "Положения о подготовительном к войне периоде" и требовал немедленного выполнения предусмотренных этим документом мер борьба со шпионажем. Соответствующие приказы начальников управлений подчиненным им помощникам в уездах и начальникам отделений ЖПУ были отданы лишь на следующий день — 17 июля, а значит, те меры, что были предписаны, стали осуществляться только 18 июля, день до объявления войны{8} .

Таким образом, с момента принятия решения о введении мер по подготовке страны к всеобщей мобилизации 14 июля и реальным началом их осуществления прошло 3-4 дня. На пестах власти приступили к этой работе 17-18 июля. Но именно 18 июля в России и была объявлена всеобщая мобилизация, а на следующий день последовало официальное признание состояния войны с Германией. Значит, фактически антишпионские меры "Положения о подготовительном к войне периоде" своевременно реализованы не были, а стали осуществляться одновременно с проведением всеобщей мобилизации и сосредоточением русских корпусов на западной границе. В этот период меры, предусмотренные "Положением…" уже утратили свой смысл и на смену им пришли законы военного времени. Предусмотренный "Положением…" механизм борьбы со шпионажем был запущен уже после объявления войны, а не в предшествующие ей недели, как планировалось. Например, начальник ЖПУ Сибирской железной дороги полковник Бардин только 20 июля отдал приказ "строго следить как в поездах, так и на станциях за поведением иностранцев и желтолицыми, дабы предупредить их преступные замыслы и шпионаж{9} . И только теперь предписал подчиненным ему начальникам отделений "завести агентуру по цензуре на предмет выяснения шпионажа…"{10} .

Но время было упущено.

Запаздывали все меры. Военная цензура была введена по Высочайшему повелению 20 июля, почти через сутки после объявления о всеобщей мобилизации. Главной целью цензуры, согласно временному положению о военной цензуре", было "недопущение по объявлению мобилизации армии, а также во время войны, оглашения и распространения, между прочим, и путем телеграфных сношений, сведений, могущих повредить военным интересам государства"{11} . Частичная военная цензура по "Временному положению…" заключалась в "просмотре и выемке" телеграмм и прочей телеграфной корреспонденции, подаваемой и принимаемой на узловых железнодорожных станциях. Организация просмотра поданных депеш возлагалась на начальников жандармских железнодорожных управлений, а непосредственное исполнение — на подчиненных им начальников отделений. Изучить всю массу телеграмм жандармские офицеры, которых никто не освобождал от прочих обязанностей, конечно же, не могли. В итоге цензура велась неудовлетворительно, поверхностно. Жандармы полагались на бдительность телеграфистов, которым вменяли в обязанность задерживать все тексты подозрительного содержания.

Именно в тот период, когда шла мобилизация и сосредоточение войск, важно было не позволить противнику определить темпы перевозок войск и главные пункты их сосредоточения. Эти задачи должна была решить агентура противника, которая, отслеживая движение войск по железным дорогам, по телеграфу передавала свои наблюдения резидентам, которые переправляли обобщенные сведения за рубеж, зачастую также телеграфом на заранее условленные адреса в нейтральных странах, поскольку прямая связь между воюющими государствами было прервано с объявлением войны.

Телеграммы подобного рода были шифрованными, причем текст носил внешне вполне безобидный характер (внешне содержание их было вполне безобидным). Понять смысл таких телеграмм, человеку, не знакомому с делом разведки было невозможно. Тем более это неспособны были сделать простые станционные телеграфисты. Не имея представления о способах шифровки информации, почтовый служащий мог принять зашифрованный текст за обычное сообщение коммерсанта своему компаньону о ходе торговых операций, тем более, что проанализировать и осмыслить содержание десятков ими сотен ежедневно передаваемых телеграмм, служащий был не в состоянии.

Военные слишком поздно обратили на это внимание. Начальник ЖПУ Сибирской железной дороги полковник Бардин первую информацию о применяемых австрийцами методах шифровки телеграмм получил спустя месяц после начала войны. Начальник штаба Корпуса жандармов полковник Никольский 18 августа разослав всем жандармским управлениям телеграмму, в которой отмечал: "…установлено, что слово "кавалерия" должно быть заменено именем, начинающимся на букву "К", слово "лошади" — на букву "Л", артиллерия — на букву "А"…, выражение "всех родов оружия" — …на букву "Г". Например, телеграфная фраза "Мориц болен" означала: "Мобилизация производится". Сведения о числе поездов сообщались агентами при помощи невинного предложения: "Через столько-то часов выезжаю туда-то", в котором число часов обозначало число воинских эшелонов"{12} .

Тремя месяцами позже, 14 ноября 1914 года ГУГШ предупредило начальника штаба Омского военного округа о том" что германские шпионы число перевозимых по железной дороге русских солдат в телеграммах обозначают названием товара: "рубашки", "сапоги" и т.п. Каждое слово коммерческого характера означало один десяток тысяч солдат, а требование приемки означало прибытие войск на станцию, откуда дана телеграмма, просьба о "прекращении присылки" оповещала адресата об уходе войск{13} .

Эта незатейливая маскировка, именно благодаря своей простоте делала практически неуловимыми агентурные донесения в общей массе телеграмм (делала их неотличимыми от тысяч частных телеграмм).

Прежде чем военные и жандармы сумели раскрыть хотя бы часть условных обозначений, используемых разведкой противника, прошли месяцы, в течение которых важные сведения под видом невинных посланий стекались в австрийские и германские разведцентры.

Из-за слишком позднего введения чрезвычайных мер борьбы со шпионажем, русские власти упустили возможность в первые дни мобилизации парализовать действия агентуры противника. Разведслужбы Австро-Венгрии и Германии приступили к проведению широких операций в России как минимум за десять дней до начала всеобщей мобилизации. Так, Австрийский генштаб предусматривал перевод разведывательной службы на военное положение в 3 этапа: первая и вторая стадии увиденном разведки и третья — работа в условиях проведения общей мобилизации. Первая стадия усиленной разведки соответствовала ситуации, когда, образно выражаясь, "на политическом горизонте сгущаются тучи", вторая стадия — "политический горизонт закрыт тучами" и третья — "война объявлена, идет общая мобилизация"{14} .

Австро-венгерский генштаб еще 8 июля признал целесообразным приступить к усиленной разведке, то есть на территорию России были направлены партии агентов, которым предстояло вести наблюдение за внутренним положением в империи и информировать о первых признаках и ходе мобилизации. 19 июля разведка Австро-Венгрии вступила во вторую стадию усиления своей деятельности против России. Через пока еще открытую границу спешно переправлялись взрывчатые вещества и дополнительные группы агентов-наблюдателей. Таким образом, если верить М. Ронге, австрийцы начали усиленную разведку против России за 11 дней до объявления ей войны Германией и за 16 дней до вступления в войну Австро-Венгрии{15} .

Германская военная разведка, известная по аббревиатуре НД, еще до начала войны разработала план широкого использования агентов-наблюдателей, так называемых "внимательных путешественников". При первых признаках политической напряженности агенты под видом туристов, бизнесменов, журналистов и т. п. отправлялись в Россию и Францию для сбора информации о ходе военных приготовлений{16} . Сохранение обычного паспортного режима на границе и отсутствие повышенного внимания к иностранцам позволяли германской разведке непосредственно перед принятием русскими властями чрезвычайных мер охраны благополучно переправить в России партии агентов, которые, рассредоточившись по заранее условленным районам, наблюдали за развертывавшимися событиями.

Русским военным этот прием был хорошо известен, поэтому не случайно 25 июня 1914 года, в разгар конфликта на Балканах, ГУГШ направило письмо в Департамент полиции и штаб Корпуса жандармов, где обратил внимание на вероятное появление в разных частях империи иностранных туристов, которые "под видом пешеходов, совершая кругосветные путешествия на пари, тщательно обследуют важные в стратегическом отношении местности…". В действительности, по наблюдению военных, эти люди передвигаются по железным дорогам, ведут разгульный образ жизни…, и зачастую "произвольно вдруг прекращают свое путешествие, получая от своих консулов средства для возвращения на родину", ГУГШ делало вывод о том, что "…под видом подобных туристов скрываются объезжающие целый район агенты, имеющие своей задачей не только тщательное, весьма осторожное собирание военных сведений, но и посещение шпионских организаций и деловую связь с ними"{17} .

Директор Департамента полиции просил начальников жандармских управлений обратить особое внимание на этот способ ведения шпионажа, и, в случае появления "пешеходов-туристов" устанавливать за ними наблюдение, уведомляя об этом местные контрразведывательные отделения{18} .

Вряд ли предупреждение об одной из форм ведения шпионажа "внимательными путешественниками" могло сорвать акцию германской разведки. Об этом, скорее всего и не задумывались. В то же время, видимо не случайно именно в конце июня забеспокоились русские военные. Очевидно, вслед за сараевским убийством германская разведка начала действовать в режиме повышенной активности. Это не укрылось от внимания русских военных, которые, не прибегая к общегосударственным чрезвычайным мерам, не могли ничего противопоставить развертыванию массового германского шпионажа, поэтому ограничились отдельными рекомендациями жандармам и полиции по поводу надзора за иностранцами.

Германская разведка, опередив принятие русской стороной комплекса мер по контрразведывательному прикрытию мобилизации, сумела при помощи "путешествующих агентов" отследить первые мобилизационные мероприятия России{19} .

Одним из "внимательных путешественников", засланных в Россию в июле 1914 года был американский гражданин Уилберт Е. Страттон. Он сумел отправить несколько шифрованных телеграмм с железнодорожных станций близ Петербурга, докладывая о признаках начавшейся мобилизации. Это позволило немцам выявить на ранней стадии военные приготовления России{20} . Еще одним агентом, выявленным русской контрразведкой, был Курт Бергхард, в течение двух предвоенных лет периодически посещавшим крупные города Европейской России под видом "коммивояжера по распространению колониальных товаров". 25 июня 1914 года он выехал из Петербурга в Саратов, но, видимо, почуяв слежку, скрылся от филеров. 27 августа ГУГШ специальным циркуляром уведомил всех начальников штабов военных округов империи о необходимости задержать К. Бернгарда, как подозреваемого в шпионаже"{21} .

Заранее планировали свои действия на случай войны русская контрразведка и жандармы. С 1912 года по распоряжению ГУГШ все контрразведывательные отделения составляли и периодически дополняли (уточняли) списки лиц, подлежащих аресту или административной высылке в "подготовительный к войне период" из районов мобилизации и возможных боевых действий. Всех "неблагонадежных в смысле военного шпионажа" ГУГШ разделило на три категории: 1. "Лица, кои не подлежат никакому воздействию, должны состоять под особым наблюдением в подготовительный период и в последующее за сим время", то есть члены дипломатического корпуса. Вторая — те, кто должен быть арестован. К их числу относились лица, навлекшие на себя обоснованные подозрения в шпионаже. Третью группу составляли лица, которые должны быть высланы "административным порядком" во внутренние губернии России или за границу.

Составленные по этому принципу списки генерал-квартирмейстеры окружных штабов представляли на утверждение ГУГШ. Последний был постоянно недоволен качеством списков. 7 января 1913 года в циркуляре окружным генерал-квартирмейстер ГУГШ Данилов указывал, что требования его к подготовке списков "не имели в виду арестование и административную высылку всех без разбора иностранцев только потому, что последние, в силу своего иностранного происхождения могут из чувства патриотизма вступить на путь шпионства"{22} .

Дело в том, что контрразведывательные отделения занесли в "черные" списки всех заподозренных в шпионаже, а заодно и основную часть иностранцев-мужчин, проживавших на подведомственной отделению территории. ГУГШ же требовало избирательного отношения к включенным в списки; поскольку они должны быть составлены " с самым строгим разбором, дабы в них заключались только действительно неблагонадежные… лица, о коих имеются более или менее обоснованные сведения, что они занимаются военным шпионством или будут ему помогать в военное время"{23} .

С момента объявления всеобщей мобилизации контрразведка начала проводились запланированные аресты. На практике они проводились не выборочно, как того требовало ГУГШ в предвоенные годы, а приобрели массовый характер, особенно в западных округах. Контингент подозреваемых (значит, арестованных и высланных) определялся не наличием у контрразведки компрометирующих конкретное лицо сведений, а национальной принадлежностью.

Повсеместно самой распространенной формой борьбы со шпионажем стала административная высылка подозреваемых. Высочайшим указом 20 июля 1914 года западные губернии России были объявлены на военном положении, следовательно, главные начальники губерний получили право высылать всех неблагонадежных во внутренние районы империи. Однако и эти районы (губернии центральной России) были не менее важны в военном отношении, поэтому переселение подозреваемых в связях с противником во "внутренние губернии", особенно в промышленные центры, как способ борьбы со шпионажем, теряла всякий смысл.

Как и всегда, заранее не были продуманы "детали": а куда же, собственно, высылать неблагонадежных? Найти ответ на этот вопрос следовало немедленно, а между тем ясных указаний о том, что подразумевать под "внутренними губерниями" — Центр России, Поволжье или Сибирь — не было. Любая губерния, будь то Казанская, Иркутская и пр., по мнению местных властей, могла безусловно представлять интерес для разведки противника. Невероятно, но в огромной империи, имевшей колоссальные почти безлюдные северные районы, остро стоял вопрос о местах ссылки даже в мирное время. Петербург рассматривал Сибирь как одну большую тюремную камеру и почти во всех ее закоулках считал удобным помещать ссыльных. Между тем сибирские губернаторы во "всеподданнейших отчетах" постоянно жаловались на "растлевающее влияние ссыльного элемента на местное население" и просили освободить их губернии от ссыльных. В конце концов, на отчете военного губернатора Забайкальской области Николай II написал: "Нужно вопрос о них (ссыльных — Н.Г.) разрешить ко благу местного населения Сибири. По-моему следует выбрать одну местность из наиболее глухих и туда водворять ссыльнопоселенцев". Имелись ввиду политические и уголовники. 3 июня 1914 года председатель Совета министров И.Д. Горемыкин просил министра внутренних дел Н.А. Маклакова дать ответ: какая из сибирских губерний в наибольшей степени подходит на роль места "всероссийской ссылки"{24} . 8 июля Маклаков решил узнать мнение министра юстиции. Пока последний вел переписку с сибирскими прокурорами, выясняя их позицию, началась война. Прокуроры всеми способами убеждали столицу в непригодности их губерний для массовой ссылки. Так, прокурор Омской судебной палаты доложил в министерство юстиции о том, что в Западной Сибири нет местностей, где "можно было бы сосредоточить водворение всех политических ссыльных"{25} . Однако, его мнение, как и мнение министра юстиции, уже никакого значения не имело. 2 августа 1914 года Маклаков, отбросив ставшие обременительными в условиях войны межведомственные согласования, известил военного министра о том, что высылаемых из западных губерний следует направлять под надзор полиции в Западную Сибирь, и "в северные уезды Тобольской губернии"{26} .

Стараниями военных властей очень быстро высылка "подозреваемых в шпионаже превратилась в массовую высылку немецких колонистов из западных губерний{27} . Так, 23 сентября 1914 года начальник 68-й пехотной дивизии генерал-майор Апухтин приказал выслать всех немцев из Виндавы и Либавы. Начальник штаба Двинского военного округа генерал-лейтенант Курдов распорядился выслать немцев из Сувалкской губернии. В начале октября 1914 года командующий 10-й армией генерал от инфантерии Сивере отдал приказ "выслать колонистов из всех мест, находящихся на военном положении"{28} .

С началом войны индивидуальный подход в определении вероятных агентов противника, на котором постоянно настаивало ГУГШ, сменился попытками вести борьбу со шпионажем, используя репрессивные меры по отношению к целым группам населения империи, как русским подданным, так и иностранцам. Теперь ГУГШ требовало от местных органов контрразведки широкого использования высылки и арестов подозреваемых в связях с противником, не акцентируя внимание на доказательстве обоснованности этих подозрений. На первое место при определении неблагонадежности вышли далекие от объективности групповые признаки (подданство, национальность и т.п.) при определении неблагонадежности. Именно поэтому все китайцы, находившиеся на территории империи, к началу войны, попади в число "подозрительных". Циркуляром 28 июля 1914 года Департамент полиции очередной раз напомнил всем начальникам жандармских управлений о том, что "рассеиваясь и проживая без всякого надзора по всей стране, китайцы представляют собой элемент, из которого могут легко вербоваться военные разведчики в пользу иностранных держав. Обычно китайцев рассматривали в России как вероятных агентов японской разведки, но с началом войны и ГУГШ, и Департамент полиции внезапно осенила мысль о том, что те же китайцы могут быть и агентами Германии, Чтобы объяснить столь резкую смену оценки потенциальной угрозы, исходящей от китайских торговцев, Департамент полиции ссылался на то обстоятельство, что китайцы в обеих русских столицах живут группами, "из коих каждая представляет собой правильную тесно сплоченную дисциплинированную организацию", а торговлей, причем явно убыточной, занимаются лишь "для отвода подозрений". ГУГШ и штаб Корпуса жандармов усмотрели во всех этих явлениях "весьма тревожные для военной безопасности России признаки". Жандармская и общая полиция были обязаны установить "тщательное" наблюдение за китайцами" на предмет выяснения их истинных занятий{29} . Но "живых" доказательств связи китайских коробейников с германской или австрийской разведками не было. Крутые меры принимали по отношению к китайцам столичные власти. 22 августа УВД уведомило ГУГШ о том, что из Петрограда в Китай были насильственно отправлены 114 китайских подданных{30} . К началу сентября из Петрограда и Петроградской губернии были высланы все китайские торговцы, как подозреваемые в шпионаже{31} . Из других городов Европейской России обязательной высылки китайцев не было, но повсеместно власти открыли на них настоящую охоту, так как видели в них неразоблаченных германских агентов. У обосновавшихся в Москве китайцев жандармы периодически проводили обыски, в уездных городах и на железнодорожных станциях их арестовывали по малейшему подозрению, или просто — "на всякий случай". Подозрительным в поведении китайцев казалось все. Например, 1 октября 1914 года жандармский подполковник Есинов арестовал двух китайцев на станции Орехово Московско-Нижегородской железной дороги. Подполковнику показалось, что китайцы симулируют незнание русского языка, не вызвал у него доверия и род их занятий — "продажа каменных, весьма грубой работы, предметов"{32} .

В Сибири вероятность работы китайцев на Германию не вызывала ни малейших сомнений со стороны властей. Эту гипотезу приняли легко и сразу. Начальник штаба Иркутского округа 4 августа телеграфировал начальникам жандармских полицейских управлений Сибирской и Забайкальской железных дорог: "Германия направила из Китая партии и одиночных китайцев для внезапных разрушений... мостов и тоннелей"{33} . Самые энергичные меры по выдворению китайцев из страны начали осуществлять гражданские власти Западной Сибири. Акмолинский губернатор Неверов приказал омскому полицмейстеру отнять у проживавших в Омске и не имевших определенные занятия китайцев паспорта и потребовать их незамедлительного отъезда из города на восток. Начальника жандармского управления губернатор просил проследить за тем, чтобы ни один из китайцев не выехал в Европейскую Россию{34} .

Полиция истолковала распоряжение губернатора по-своему и вскоре всех китайцев без разбора, попавшихся на глаза городовым, потащили в тюрьму. Полиция проявила в этом деле столько усердия, что вскоре губернатор Неверов вынужден был напомнить полицейским чинам о том, что китайцев не надо заключать под стражу, а лишь выдавать им проходные свидетельства "для следования на родину". Видимо, старания русской полиции по всей империи были чрезмерны и это привело к тому, что правительство Китая выразило официальный протест по поводу отношения русских властей к китайцам как к подданным враждебного государства{35} .

Многочисленные сообщения жандармов о партиях "бродячих" китайцев в Европейской России и шум, поднятый сибирскими властями в связи с выдворением китайцев из империи, сыграли с ГУГШ злую шутку. Получаемая информация натолкнула ГУГШ на мысль о повсеместном засилье нанятых немцами китайских торговцев. Поэтому генерал Монкевиц 7 сентября информировал начальника штаба Омского военного округа: "массовое пребывание китайцев в отдаленных местностях империи объясняется именно тем, что они занимаются шпионством в пользу Германии"{36} . В свою очередь, это известие еще больше усилило страх сибирских властей перед "китайским вариантом" германского шпионажа. Акмолинский, Томский и Тобольский губернаторы требовали от жандармов и полиции принять самые энергичные, меры к выдворению всех поголовно китайцев из Западной Сибири{37} .

В целом, под воздействием сумятицы начального этапа войны и благодаря отсутствию надлежащей подготовки комплекса мер, связанных с антишпионской борьбой начала войны, "точечные" высылки подозреваемых в шпионаже стихийно переросли в массовую высылку по формальным признакам, а обоснованные обвинения в пособничестве противнику сменились полностью бездоказательными, что оправдывалось "военной необходимостью".

Подобно тому, как контрразведка заблаговременно составляла на случай войны списки подозреваемых, жандармские управления вели учёт всех иностранных подданных, проживавших на территории империи. Особо в этих списках выделялась категория "военнообязанных", то есть австрийских и германских подданных, числившихся в запасе армий своих государств. Предполагалось, что с началом войны, те из них, кто не успел бы покинуть Россию, должны быть интернированы.

28 июля штаб Корпуса жандармов направил начальникам управлений телеграмму, в которой указывался порядок действий властей в отношении различных категорий подданных вражеских государств. Все германские и австрийские военнослужащие, оказавшиеся в России, объявлялись военнопленными и подлежали аресту. Австрийцы и германцы, числившиеся в запасе армий своих государств, также были включены в категорию военнопленных, их следовало высылать из Европейской России в Вятскую, Вологодскую и Оренбургскую губернии, а из Сибири — в Якутскую область. Подданные Германии и Австро-Венгрии, арестованные "лишь по подозрению в шпионстве, но без определенных улик", также высылались в упомянутые местности{38} .

Таким образом, на практике не было предусмотрено никаких различий для тех, кто был объявлен военнопленным и заподозренным в шпионаже. В суматохе о разграничении этих категорий не стали заботиться.

В середине августа 1914 года МВД разослало губернаторам и градоначальникам России специальные телеграммы, в которых разрешалось понятие "военнопленный" распространить на всех австрийских и германских подданных мужского пола от 18 до 45 лет{39} , за исключением заведомо больных и неспособных к военной службе. Они также подлежали аресту и высылке{40} .

Летом 1914 года военное ведомство и МВД определили условия депортации — "в вагонах III класса за собственный счет под стражей, причем в местах, назначенных для их жительства, они должны довольствоваться в смысле жизненных удобств лишь самым необходимым"{41} . В 1914 году высылке подверглось свыше 50 тыс. мужчин, из которых около 30 тысяч — этнические немцы{42} .

В течение первых недель войны по всей России прокатилась волна арестов. Причем аресты лиц, отнесенных к категории военнопленных, не везде проводились в одинаковые сроки. Так, в приграничных губерниях Европейской России аресты австрийских и германских подданных начались 19-20 июля, а во внутренних губерниях — позже. Например, Акмолинский губернатор 20 июля распорядился арестовать "запасных или состоящих в резерве германских и австро-венгерских подданных", но затем сам же позволил им "под подписку" остаться на свободе{43} .

Сигналом для начала арестов послужила телеграмма МВД.

В Омске аресты военнообязанных начались глубокой ночью 28 июля 1914 г. В соответствии с приказом губернатора австрийцев и германцев приводили в караульное помещение 43 пехотного полка и сдавали дежурному офицеру под расписку. К 3 часам утра 29 июля под стражей в казармах полка находились 42 германских подданных. В нервной обстановке ночных арестов каждая мелочь в глазах полицейских вырастала до невероятных размеров. Так, у канонира запаса Франца Дика при аресте обнаружили заряженный револьвер, "электрический фонарь и пачку писем на немецком языке". Этого оказалось достаточно, чтобы задержать его не как военнопленного, а как подозреваемого в шпионаже{44} .

Аресты в Омске продолжались до 13 августа 1914 года. В архивных делах сохранились 85 расписок дежурных офицеров 43 полка в "получении задержанных".

В уездах Степного края германских подданных начали задерживать несколько позднее. С арестами не спешили, поскольку большинство причисленных к категории военнопленных имели семьи и хозяйства, следовательно, бросить все и бежать все равно не могли. К тому же хлебопашцам, оттягивая срок ареста, начальство предоставило возможность убрать урожай и хотя бы на первое время обеспечить семьи перед отправкой в ссылку.

К началу октября 1914 года на территории Степного края были арестованы 246 германских подданных{45} .

В Сибири аресты подозреваемых в шпионаже стали составной частью более массовой акции — арестов военнообязанных. Подозреваемых в пособничестве германской и австрийской разведкам на учете в сибирских жандармских управлениях и Иркутском контрразведывательном отделении состояли единицы. Почти все они являлись подданными Германии и Австро-Венгрии и оказались в числе военнопленных. По данным начальника Омского жандармского управления к 3 августа 1914 года на территории Степного края не было ни одного подозреваемого в причастности к шпионажу. Единственный, кто навлек на себя такие подозрения — владелец транспортной конторы Франц Тишер — уже был арестован как военнопленный{46} . Кроме того, нештатный германский консул в Омске бизнесмен Оскар Нольте и его братья Пауль и Рихард состояли в списках подозреваемых в причастности к шпионажу, составленных Иркутской контрразведкой. Они также были арестованы и сосланы как военнопленные.

Изъятия из этого правила тоже осуществлялись на основе формально-групповых (национальных) признаков. Большие группы иностранных подданных выводились за пределы действия циркуляров МВД и военного ведомства об арестах и высылке военнопленных.

Эти исключения проделывали целые бреши в стихийно сложившейся репрессивно-переселенческой системе "искоренения" шпионажа.

Так, 17 августа 1914 года Генштаб и МВД сообщили об особом циркуляре губернаторам и градоначальникам о том, что не подлежат аресту подданные Германии и Австро-Венгрии — чехи и галичане, французы Эльзаса и Лотарингии, итальянцы, но "если только все они не подозреваются в шпионстве". Кроме того, русинам и сербам из числа военнообязанных австрийских подданных дозволялось жить в любом месте России, при условии, что они "обяжутся честным словом и подпиской" не покидать Россию и не предпринимать ничего ей во вред{47} .

Массовая высылка нерусского населения, показалась военным настолько эффективным средством борьбы со шпионажем, что 20 октября 1914 года, в день вступления Турции в войну с Россией, военный министр В.А. Сухомлинов предложил главе правительства И.А.Горемыкину поставить на обсуждение Совета министров вопрос о ссылке или выдворении за границу всех без исключения турецких подданных. Необходимость такой меры генерал Сухомлинов объяснял следующими обстоятельствами: "... если с открытием военных действий с Турцией руководители турецкого шпионажа -чины посольства и консульств, выедут за границу, а часть осуществителей этого шпионажа (военнообязанные) будет выселена в качестве военнопленных в отдаленные местности, все же в распоряжении турецкого правительства останется шпионская сеть в виде не высланных с мест турецких подданных…"{48} . Поэтому генерал предложил "в интересах государственной обороны" выслать за границу всех турецких подданных "без различия их положения, пола и возраста", кроме подлежащих аресту в России. Тех же, кто не подчинится распоряжению о выезде, в двухнедельный срок выслать в северные губернии как военнопленных{49} .

Из анализа документов МВД и военного ведомства явствует, что в предвоенный период арест и депортация военнообязанных враждебных государств, а также высылка подозреваемых в шпионаже представлялись как два не связанных между собой комплекса мероприятий. Даже учет лиц категорий велся разными ведомствами. Списки военнообязанных германцев и австрийских подданных вели органы МВД, а учет подозреваемых в шпионаже — военная контрразведка. Предполагалось, что контингент подлежащих ссылке военнообязанных по своей численности многократно превзойдет группу "неблагонадежных в отношении шпионажа". Причем, для ссылки тех, кому предстояло стать военнопленными, достаточно было формальных оснований — наличие германского или австрийского подданства и пребывание в резерве армий этих государств. Для включения же кого-либо в число неблагонадежных необходимы были указания (пусть не доказанные) на его возможную личную причастность к иностранному шпионажу. В последнем случае национальность и подданство не имели никакого значения, между тем как в отношении военнообязанных они являлись необходимыми и достаточными.

Фактически в первые же месяцы войны военные и гражданские власти уравняли высылку военнообязанных Германии и Австро-Венгрии с высылкой лиц, подозреваемых в шпионаже.

Оба, изначально не зависящие друг от друга, комплекса мероприятий, утратив свои специфические особенности, превратились в массовую депортацию австрийских и германских подданных, а также этнических немцев из прифронтовых районов и западных губерний России.

Способствовало это повышению эффективности борьбы с разведкой противника? Прежде всего, следует отметить, что необходимость депортации военнообязанных враждебных государств, как общепринятая мировая практика, не подлежит сомнению. Естественно, в эту группу высланных попали и нераскрытые контрразведкой агенты противника. По признанию М.Ронге, вследствие данных мероприятий русских властей австрийская разведка понесла ощутимые потери, и ее работа была крайне затруднена. Ронге писал: "Ряд наших работников, находившихся в России, был интернирован, часть объявлена на положении военнопленных... Оставшиеся на свободе пользовались для посылки своих донесений передаточными адресами в нейтральных странах. Эти телеграммы шли до цели в продолжение многих недель, вследствие чего теряли свою ценность"{50} .

Неизбежны и целесообразны были также аресты и последующая высылка лиц, заподозренных в связях с разведкой противника. Однако произвольное распространение властями таких подозрений на этнические группы гражданского населения в реальности делу борьбы со шпионажем помочь никоим образом не могло. Военные власти посредством высылки немецкого населения из Европейской России преследовали, как им казалось, глобальную цель — ликвидировать основу для воспроизводства и расширения агентурной сети противника. Конечно же, достичь этой цели не удалось, зато сомнительная польза реализованных мероприятий с лихвой перекрывалась негативными для России последствиями массовой депортации гражданского населения. К ним можно отнести переполнение массами высланных немцев и австрийцев, практически оставшихся без средств к существованию, дополнительная нагрузка на слабую транспортную систему страны и, что немаловажно, неразбериха, вызванная потоком беженцев и насильно выселенных, создавала благоприятную почву для развития шпионажа.

В далекой от фронтов Сибири практически не было отступлений от намеченного в предвоенный период порядка высылки военнообязанных иностранцев и подозреваемых в шпионаже. Высылка военнопленных (в данном случае военнообязанных германцев и австрийцев) поглотила высылку тех немногих, кого контрразведка заподозрила в связях с противником.

2. Общероссийские кампании "разоблачений" как метод борьбы со шпионажем

Как представляется, любопытной особенностью организации борьбы с германским и австрийским шпионажем в Сибири стало то обстоятельство, что высылка из городов на север всех подозреваемых и причисленных к категории военнопленных невероятно осложнила работу контрразведки в регионе.

Напомним, что накануне войны специфику контрразведывательной работы в Сибири составляла преимущественная ориентация на противодействие разведывательным службам Японии и Китая. В данном случае географический фактор имел решающее значение. К тому же Германия с Австро-Венгрией в силу большой удаленности Сибири от европейских фронтов не могли, да и не стремились создать там массовую агентурную сеть. ГУГШ скептически воспринимало саму мысль о наличии германской агентуры в Сибири. Однако с началом войны центр моментально изменил свою оценку возможностей противника. Поскольку шла война с Германией и Австро-Венгрией, то именно их агентов теперь следовало искать даже там, где, по мнению ГУГШ ещё год назад их не должно было существовать вовсе.

В этой связи перед сибирской контрразведкой встала задача радикальной перестройки своего аппарата на новые цели. Агентура, ориентированная на работу среди китайцев или японцев, теперь была непригодна. Внедренные в японские и китайские спецслужбы агенты оказывались бесполезны.

Главное управление Генерального штаба решительно пресекло все попытки Хабаровской и Иркутской контрразведок в условиях войны с центральными державами продолжить поиск и ликвидацию японской агентуры. Так, верный своим методам, начальник Иркутской контрразведки ротмистр Попов задержал на телеграфе 2 телеграммы японского консула Мицуи. Одну он изъял, не отправив по назначению, а по информации, содержавшейся в тексте другой, начал расследование. За это, вместо ожидаемых благодарностей, ротмистр получил нагоняй от начальства. Из Петрограда генерал Монкевиц отправил срочную телеграмму генерал-квартирмейстеру штаба Иркутского округа: "Благоволите приказать розыскные действия по сношениям японского консула в Петрограде Токио Мицуи не предпринимать. Телеграмм не задерживать"{51} .

В Николаевске-на-Амуре при обыске у японского подданного П.Симада жандармы обнаружили документы, изобличавшие его в связях с японской разведкой. Начальник штаба Приамурского военного округа не решился взять на себя ответственность за арест японца, а предпочел предварительно посоветоваться с ГУГШ, изложив в письме 14 августа 1914 года причины собственных сомнений: "...Симада имеет многомиллионное коммерческое предприятие, осуществленное им при помощи японского правительства... применение к нему репрессивных мер… может вызвать конфликт с Японией, что в данный момент нежелательно, так как Япония — союзник Англии"{52} .

Генерал Монкевиц одобрил эти рассуждения и телеграфировал в Хабаровск: …переписки не возобновлять. Если Симада задержан, по политическим соображениям необходимо освободить"{53} .

Выйти на германскую агентурную сеть, даже не зная, существует ли она, в одночасье было невозможно. Трудно обнаружить за несколько недель войны то, что не смогли выявить, или на что не обращали внимание в предвоенные годы.

Где и как искать в Сибири австро-германских шпионов? Во-первых, военнообязанные австрийцы и германцы уже были объявлены военнопленными, задержаны, и высылка их была лишь вопросом времени. Во-вторых, в течение всего мобилизационного периода жандармские и военные власти Сибири были заняты преимущественно организацией мобилизации, поддержанием порядка в формируемых частях и перевозкой войск. Военные власти, помимо забот о скорейшем формировании и отправке на фронт сибирских корпусов, столкнулись с необходимостью подавления солдатских мятежей. По всей Сибири прокатилась волна погромов, учиненных мобилизованными солдатами. Самый крупный из них — погром 22 июля 1914 года, учиненный запасниками в Барнауле. Для вразумления толпы пьяных хулиганов, подразделениям местного гарнизона пришлось применить оружие. В результате погибли 35 человек{54} .

Жандармы в этот период полностью переключились на выяснение степени воздействия начавшейся войны на политические настроения в различных слоях общества, и предотвращение антивоенных выступлений оппозиционных самодержавию партий. Военная контрразведка была занята слежкой за выезжавшими из России по Транссибирской магистрали германскими и австрийскими дипломатами. К тому же контрразведка штаба Иркутского военного округа и управление Забайкальской железной дороги затеяли постыдную склоку, выясняя, кто первый распорядился удалить12 человек германских и австрийских подданных из полосы отчуждения дороги: на отрезке Иркутск — Танхой. В течение месяца в спор были втянуты командующий Иркутским военным округом, министр путей сообщения, начальник Генштаба и военный министр.

Суть и характер межведомственного спора ярко высвечивают заключительные строки письма министра путей сообщения С.В. Рухлова военному министру В.А. Сухомлинову, датированного 7 сентября 1914 года: "… считаю своим долгом выразить сожаление, что своевременно принятые чинами МПС решительные меры к удалению с Круглобайкальского участка нежелательного элемента и к обеспечению безопасности и сохранению путей… на этом участке дали повод чинам постороннего ведомства представить Вашему Высокопревосходительству неосновательные сведения и приписать себе заслуги, оказанные именно чинами ведомства путей сообщения"{55} .

Итак, фактически в первые недели войны поиском агентуры противника в Сибири никто не занимался. Учрежденные в июле военно-цензурные комитеты не могли решить, чью же переписку необходимо просматривать в первую очередь, поскольку подозреваемых в причастности к германскому или австрийскому шпионажу на свободе не осталось, а политически неблагонадежные пока еще в поле зрения этих органов не попали. Первые, довольно поверхностные, подозрения были выдвинуты против поляков, находившихся в Сибири. Из циркуляров Департамента полиции жандармам и контрразведке было известно, что И.Пилсудский вместе с другими руководителями польских националистов перед войной нелегально прибыли в Россию для подготовки террористических актов по заданию австрийцев. Военная цензура и жандармские управления взяли под наблюдение переписку поляков, военнослужащих и постоянно проживавших в Сибири гражданских лиц. Однако, ничего, что могло бы вывести на след разведки противника, не обнаружили. Антирусские настроения значительной части поляков ни для кого не были секретом. Как давно не составляло тайны стремление австрийской и германской разведок использовать поляков в качестве своих информаторов, 26 июля 1914 года ротмистр Попов уведомил начальников всех жандармских управлений Сибири о том, что некий Здислав Лабендзик рассылает полякам-корреспондентам русских газет предложения сообщать за плату сведения о вооруженных силах России{56} .

Жандармы крамольных писем в Сибири не обнаружили, и в целом данное направление в антишпионаже оказалось бесперспективным. Также напрасными оказались надежды военных с помощью перлюстрации выйти на германскую агентуру в Сибири. Например, к концу ноября 1914 года Омским жандармским управлением проверялась корреспонденция, адресованная лишь 37 получателям, из которых лишь двое были немцами, остальные находились под надзором, как участники революционного движения. Это, скорее всего, означало, что жандармы по-прежнему делали упор на контроль за политической оппозицией внутри страны, отодвигая на второй план "слепой" поиск агентуры противника{57} .

Обрести сибирской контрразведке твердую почву под ногами помог стихийно начавшийся в России процесс шпиономании. Две из множества составных частей этого процесса — доносы на отдельных лиц и доносы на иностранные торгово-промышленные компании — определили главные направления контрразведывательной работы на территории Сибири. Жандармы и военные занялись проверкой обоснованности доносов на отдельных лиц и целые организации (торгово-промышленные компании, национальное общества и т.п.)

Уже в первые дни войны в канцелярии губернаторов и жандармские управления Сибири хлынул поток доносов на немцев.

Их обвиняли в шпионаже, "подозрительном поведении", ведении антирусской пропаганды и т. д. (Подобное происходило и в Германии, только там жаловались на русских, французов и англичан.) Проверку информации вели жандармы. В отдельных случаях, ревностно относившиеся к службе офицеры пытались разобраться в возникшем деле, иногда даже устанавливали причину, побудившую "патриота" взяться за перо. Как правило, доносы содержали явную ложь. Так, 13 августа 1914 года юнкер Казанского пехотного училища Николай Телесницкий обвинил своего отчима, германского подданного Эмиля Штиглица во враждебной агитации. Штиглиц, на званом ужине якобы произнес здравицы кайзеру Вильгельму, приветствуя начало войны с Россией. В ходе расследования жандармы выяснили, что симпатий кайзеру Штиглиц не выражал, во всяком случае вслух, просто отношения между юношей и отчимом всегда были натянутыми и, сгустив краски, молодой человек решил ему досадить{58} .

В основном посредством доносов люди сводили между собой старые счеты. Доносили на немцев-колонистов, чиновников с немецкими фамилиями, их знакомых и родственников. Если в западных губерниях прифронтовой полосы какая-либо доля истины в таких доносах могла присутствовать, то в глубоком тылу, особенно в Сибири они явно не имели отношения к борьбе со шпионажем. И все же по каждому доносу велась тщательная проверка. Эта работа отнимала много времени и постепенно приобрела большую роль в деятельности сибирских жандармов. Обилие доносов в сочетании с отсутствием реальной пользы от их проверки для борьбы со шпионажем создало благоприятную среду для возникновения жандармских мистификаций.

Засидевшемуся в невысоких чинах провинциальному жандарму трудно было удержаться от соблазна сфабриковать на основе доносов "шпионское" дело и тем отличиться в глазах высокого начальства. Буйная фантазия в сочетании со знанием основ конспирации и розыскной работы позволяла тем, кто готов был любыми путями сделать карьеру, выстраивать в своих донесениях командованию невообразимые схемы якобы существующих шпионских организаций, объединив для этого разрозненную информацию доносов. Именно так возникло большинство поступавших в Департамент полиции и ГУГШ донесений о якобы существовавших в различных регионах страны (в том числе и в Сибири) гигантских шпионских организациях.

18 ноября 1914 года помощник начальника Иркутского ГЖУ в Читинском уезде ротмистр Булахов доложил директору Департамента полиции о том, что располагает агентурными сведениями о грандиозной шпионской организации, которая уже не первый год действует в Сибири. Эта организация, по мнению ротмистра Булахова, имела своих представителей в Западной и Восточной Сибири, Забайкалье и на Дальнем Востоке. Ее районными центрами являлись Омск, Чита и Владивосток. Ротмистр назвал в рапорте фамилии руководителей центров, "городских звеньев" передаточных этапов, а также отдельных "укрывателей". Он описал способы связи между группами агентов и имена посредников. Рапорт ротмистра Булахова изобиловал подробностями относительно финансирования Берлином агентурной организации в Сибири{59} . В заключении ротмистр ставил в известность директора Департамента о том, что уже произвел первые аресты и самостоятельно приступил к расследованию. Информация была изложена весьма убедительно и картина вырисовывалась устрашающая. Поэтому рапорт ротмистра произвел впечатление и вызвал переполох в Департаменте полиции и ГУГШ. Не удивительно! Выходило, что вся Сибирь покрыта сетью шпионажа, которую до сих пор не смогла обнаружить военная контрразведка. Копии рапорта ротмистра Булахова ГУГШ направило в штабы Омского, Иркутского и Приамурского военных округов. Из Иркутска в Читу выехал начальник контрразведки ротмистр Попов, чтобы на месте проанализировать ситуацию и начать розыск. Однако никакого шпионского заговора не было. Это ротмистр Попов выяснил в первый же день. Как оказалось, основанием для вызвавшего большой шум сообщения ротмистра Булахова послужили поступившие к нему два анонимных доноса на германского подданного А. Мюллера, управляющего компании "Сибирское торговое товарищество". Жандарм, видимо, надеялся, что никто не станет проверять достоверность его сообщения и следствие поручат ему. Поэтому в рапорте ротмистр назвал анонимные доносы "негласным источником" — так обычно назывались сведения, полученные тайной агентурой. Но жандарм, утратив чувство реальности, ошибся в своих расчетах. Дело в том, что его информация затронула интересы военных и как бы высветила "преступную бездеятельность" сибирской контрразведки.

Конечно, штаб Иркутского военного округа отнесся к этому вопросу очень серьезно. Контрразведка в течение двух суток установила автора доносов. Им был служащий той же компании латыш Рихард Кюнст. На одном из банкетов Мюллер, отличавшийся несдержанностью и излишней самоуверенностью, произнес оскорбительный для латышей тост. Кюнст решил отомстить и выставил своего патрона шпионом в глазах властей, а клиентов фирмы, имевших немецкие фамилии, превратил в членов германской тайной организации. Начальник контрразведки заставил ротмистра Булахова в официальном письме генерал-квартирмейстеру штаба округа признать полное отсутствие в его распоряжении каких-либо данных, указывающих на существование германского шпионажа в Сибири, иными словами сознаться во лжи{60} . Дело о "шпионском заговоре" было закрыто. Жандарм, может быть сам того не предполагая, бросил тень на репутацию военной контрразведки и этим ускорил разоблачение собственного вымысла. В данном случае межведомственная конкуренция сыграла положительную роль. Здесь традиционная рознь неожиданно превратилась из помехи в фактор, сдерживающий рост шпиономании, что, в свою очередь, заставило объективно оценить факты.

На первом этапе войны возможность злоупотребления властью жандармами или контрразведчиками в разбирательстве "шпионских" дел ограничивалась взаимным довольно пристрастным контролем.

С началом войны губернии, примыкавшие к линии фронта, были объявлены "находящимися на театре военных действий". Вся власть на их территории переходила в руки военных властей. Здесь контрразведка производила аресты самостоятельно, а местные жандармские органы беспрекословно выполняли приказы армейского командования.

В тыловых военных округах сохранился порядок взаимодействия между жандармскими и контрразведывательными органами, установленный еще в мирное время. Поэтому вне театра боевых действий военная контрразведка не имела права осуществлять аресты. Как и прежде это было делом жандармов, а потому их мнение по поводу целесообразности конкретной ликвидации подчас было решающим. Это сковывало действия контрразведки и военные пытались добиться абсолютной независимости контрразведывательных отделений от жандармских управлений по всей стране.

7 октября 1914 г. и. о. начальника Генерального штаба М.А. Беляев в письме начальнику штаба Верховного главнокомандующего Н.Н. Янушкевичу предложив производство арестов по делам о шпионаже повсеместно возложить только на отделения контрразведки, устранив участие в этом деле жандармского ведомства{61} .

Генерал Беляев доказывал, что в условиях войны все распоряжения военных контрразведывательных органов об арестах должны быть обязательны для жандармов, даже в том случае, когда они не согласны с мнением военных{62} . Это правило, по мнению генерала, следовало распространить на всю Россию, а не только на прифронтовые районы. Он считал, что жандармы должны быть лишь "выполнителями ликвидации, производство коих санкционировано штабами округов", так как "жандармские власти, входя в критическую оценку таких распоряжений и не будучи достаточно компетентными в вопросах шпионажа, или не выполняют, или затягивают осуществление намеченного мероприятия"{63} .

16 ноября генерал Беляев решил поставить этот вопрос перед руководством МВД. Он писал командиру Корпуса жандармов В.Ф. Джунковскому: "...остается недостаточно выясненным вопрос о том, является ли обращение контрразведывательных органов обязательным к исполнению чинов Жандармского корпуса... в тех случаях, когда они не будут согласны с заключением военного начальства о необходимости и своевременности ликвидации". Генерал Беляев убеждал Джунковского в том, что для незамедлительного проведения арестов в тыловых округах вполне достаточно санкции соответствующего штаба. В ответном письме 11 декабря генерал Джунковский, сославшись на действующие в России законы, весьма логично доказал оппоненту, что отступление от принятого порядка арестов "будет граничить со служебным произволом"{64} . Джунковский, конечно же, не хотел допустить превращения своего ведомства в послушное орудие военной контрразведки. Он объяснил генералу Беляеву, что нельзя обязать жандармские управления вне линии фронта производить аресты лишь на основании требований контрразведки, не подкрепленных серьёзными доказательствами необходимости этой акции{65} . В свою очередь он предлагал военным строже относиться к анализу агентурных материалов, служивших основанием для возбуждения вопросов об арестах. И если будут соблюдены законы, а материалы, полученные контрразведкой "подвергнуты критической оценке" начальника штаба соответствующего округа, то обязательность ареста будет вытекать не из начальнического приказа, а из самого существа дела"{66} . При этих условиях исчезнет и сама проблема, поднятая генералом Беляевым.

Не уступая давлению военных, жандармы в то же время не хотели взваливать на себя бремя контрразведки. Когда бывший командир Корпуса жандармов генерал-лейтенант П.Г. Курлов предложил передать контрразведывательные функции чинам корпуса, "одновременно проверявшим путем дознания сведения о неприятельских шпионах", против этого новшества выступили не только армейские штабы, но и сам командир Отдельного корпуса жандармов Джунковский. Как предположил П.Г. Курлов, последний "убоялся умаления власти по отношению к своим офицерам"{67} .

Как бы то ни было, но дробление контрразведывательных функций между военными и жандармами в данном случае пошло на пользу справедливости. Следует признать, что ведомственные разногласия — слишком ненадежная гарантия соблюдения законности во время войны. Она диктовала свои законы, далекие от справедливости. К нарушению принципа презумпции невиновности призывали высшие правительственные органы. Так, русскому правительству в первые месяцы войны был нужен любой предлог для арестов и возбуждения уголовных дел против находившихся в России германцев и австрийцев, как ответ на незаконные аресты русских подданных в Германии и Австро-Венгрии. Поэтому первоначально требования Министерства юстиции и МВД к местным правоохранительным органам предъявлять подданным враждебных государств обвинения в якобы совершенных ими преступлениях не были связаны со шпионажем. Именно так осенью 1914 года по инициативе Министерства юстиции на всей территории империи началась кампания уголовного преследования всех членов добровольной организации "Союз немецких обществ флота за границей". В августе 1914 года начальник Одесского жандармского управления случайно во время обыска обнаружил в квартире германского подданного брошюру на немецком языке, в которой излагались цели "Союза…". Министерство юстиции пришло к выводу, что главной целью этой организации является "усиление военной мощи Германии для утверждения пангерманизма"{68} . В той же брошюре был помещен список членов "Союза немецких обществ флота за границей", проживавших в России. Все они Министерством юстиции были заочно признаны виновными в содействии враждебному государству. Прокуроры судебных палат империи получили распоряжение министра юстиции немедленно возбудить уголовное преследование упомянутых в списке лиц "с принятием тягчайшей меры пресечения способов уклониться от следствия и суда", то есть заключить их под стражу{69} .

Одним из значившихся в списке членов флотского союза был германский, а впоследствии — голландский вице-консул в Томске Рудольф Станг. Еще в августе 1914 года он, по сведениям жандармов, выехал из Сибири в неизвестном направлении. Обыск на его квартире никаких доказательств преступной деятельности вице-консула не дал. К декабрю полиция выяснила, что он давно уже выехал в Швецию. Единственной "уликой" против Р. Станга было присутствие его имени в списке членов флотского союза{70} .

Согласно тому же списку членом организации был житель Новониколаевска Эмиль Барц, регулярно получавший немецкий журнал "Флот". На Барца также завели уголовное дело, хотя он уже был сослан в Тобольск, как военнопленный{71} .

В 13 судебных палатах, почти на всей территории империи, к началу 1915 г. были возбуждены уголовные дела против членов "Союза немецких обществ за границей". Следствие шло своим чередом, когда внезапно 21 января 1915 г. Высочайшим повелением все дела были прекращены с обязательным освобождением арестованных. Министерство юстиции циркуляром от 29 января разъяснило прокурорам судебных палат причину этого шага: "Государь-император повелел прекратить все дела о "Союзе немецких обществ флота за границей"... в том случае, если германское правительство в силу принимаемого им на себя обязательства и уважения начала взаимности, со своей стороны освободит задержанных в Германии русских подданных" и поскольку германские власти так и поступили, решено было немедленно освободить германцев{72} .

Признав законным обвинение в шпионаже большой группы людей лишь на основании их принадлежности к какой-либо общественной организации, Министерство юстиции спровоцировало на подобные действия военные и жандармские органы. За обвинением в шпионаже членов "Флот ферейн" последовали массовые обвинения сотрудников иностранных торгово-промышленных компаний, действовавших в России.

Видимо, три обстоятельства подтолкнули русские власти к идее отождествить тайную агентурную сеть противника и действующие на территории империи иностранные фирмы (особенно имевшие в составе правлений германских подданных). Во-первых, регулярные доносы сыпались, прежде всего на известных в мире бизнеса людей, многие из которых были австрийскими или германскими подданными, либо являлись этническими немцами с русским подданством. Во-вторых, высшие правительственные органы уже в начале войны подали пример огульного обвинения иностранцев в пособничестве врагу. В-третьих, тыловая контрразведка лихорадочно, но безуспешно пыталась нащупать выходы на агентурную сеть противника, и поэтому, не находя иных способов, все чаще обращала внимание на легально действовавшие предпринимательские структуры, в которых видную роль играли немцы. Так у военных зародилось предположение: а не имеют ли "существующие в пределах империи... крупные торговые фирмы... какого-либо отношения к оказанию услуг германскому военному ведомству в области военной разведки"{73} .

В России к 1914 году практически во всех сферах экономики действовали сотни иностранных предприятий. Наиболее крупные представляли собой целые империи с десятками филиалов, разбросанных по всей России и тысячами служащих, среди которых было немало немцев.

До начала войны деятельность этих крупных компаний русские власти всерьез не связывали со шпионажем.

Бытовало убеждение, что в мирное время эти компании не могут представлять угрозы безопасности России, а в военный период они начнут саботаж, чем, собственно, и будет исчерпан спектр исходящих от них угроз.

Проблеме вероятного саботажа в период войны было посвящено специальное заседание Совета министров 19 октября 1910 г. В материалах совещания фигурировали примеры из истории франко-прусской войны 1870 г., когда немцы, хозяева заводов на территории Франции, останавливали производство, срывая поставки оружия и амуниции французской армии, устраивали диверсии в ее тылах. Однако вопрос об установлении плотного контроля за деятельностью владельцев и служащих германских компаний в России не изучался{74} . Перед войной в рамках подготовки к пересмотру русско-германского торгового договора, пресса подняла шум вокруг проблемы так называемого немецкого засилья. Эта кампания встретила поддержку в буржуазных кругах, поскольку выражала интересы русских промышленников, стремившихся освободиться от германских конкурентов.

Отдельным сообщениям о немецком "засилье" в региональной промышленности (например, сообщениям штаба Омского военного округа) ГУГШ не придавало особого значения. По версии ГУГШ, промышленные и торговые компании, не имевшие контактов с армейскими штабами и не занятые в строительстве крепостей, были лишены возможности заниматься шпионажем. Правда, при этом упускали из виду вероятность сбора информации об экономическом потенциале империи. Кроме того, скудными средствами контрразведывательных отделений и жандармских управлений невозможно было контролировать одновременно деятельность десятков фирм.

Между тем германская разведка в предвоенные годы, вероятно, пользовалась услугами некоторых фирм для сбора необходимых Большому Генеральному штабу статистических сведений о России и ее промышленности. Агенты разведки действовали под видом служащих компаний, а взамен последние получали крупные правительственные кредиты. Уже в ходе войны русская контрразведка установила, что с 1905 г. Дойче Банк ежегодно проявлял непонятную щедрость, отпуская значительные суммы в виде беспроцентных ссуд владельцам германских предприятий в России{75} . В 1910 году германское посольство получило от Военного министерства Германии 25 млн. марок для передачи действовавшим в России предприятиям{76} . За эти финансовые вливания германские военные требовали от правлений компаний помощи в осуществлении разведки на территории России. Так, уже в I905 году немецкие фирмы получили официальное уведомление о том, что германское правительство считает необходимым отправить в Россию в качестве служащих этих фирм "некоторых лиц, уплату содержания которых правительство принимает на себя"{77} .

7 апреля 1908 г. Большой Генеральный штаб направил германским консулам в России циркуляр за № 2348 с просьбой предложить крупнейшим немецким компаниям принять в число служащих "некоторых торговых предприятий лиц, командированных штабом". Как впоследствии подтвердил опрос свидетелей, действительно, в 1908 году в германских торговых предприятиях появились приказчики и конторщики, совершенно не знавшие русского языка и поэтому бесполезные для фирм. Однако тогда этому власти не придали значения. Через 5 лет германский Генштаб повторил свое предложение бизнесменам, указав необходимость уплаты командированным лицам значительного денежного содержания, которое военное министерство приняло на свой счет{78} .

Конечно же помощь разведке оказывали немногие компании, а об истинных целях деятельности временных сотрудников, принятых в число служащих по просьбе военных, могли знать только хозяева предприятий. Основной контингент служащих занимался своим делом, не имея никакого отношения к шпионажу.

Совершенно случайно, незадолго до начала войны в поле зрения военной контрразведки попала компания "Зингер".

Русское акционерное общество по производству и продаже швейных машин "Зингер" имело правление в Москве, 51 отделение в крупных городах и сотни мелких магазинов по всей империи{79} . У военных зародились подозрения, что компания, обладавшая широкой сетью представительств "служит средством организации шпионажа в империи"{80} . Прямолинейные действия германской разведки еще больше укрепили эти подозрения. 19 мая 1914 года начальник контрразведывательного отделения штаба Киевского военного округа подполковник Белевцов сообщил в Одессу своему коллеге подполковнику Аплечееву, что по "достоверным сведениям" Бременская контора "Поставщик международных известий" рассыпает агентам компании "Зингер" письма с предложением вести сбор информации военного характера за солидное вознаграждение. В перехваченных Киевской контрразведкой письмах служащим "Зингер" предлагалось писать в Бремен обо всех "новостях военного мира России, а главным образом, из района Вашего места жительства"{81} .

Одесская контрразведка с помощью жандармов установила наблюдение за конторами и магазинами "Зингер" на юго-западе России. Контрразведка спешно внедрила в отделения фирмы своих агентов-осведомителей, но никаких следов "шпионских писем", либо признаков участия в шпионаже ее сотрудников обнаружить не удалось{82} . Между тем в Польше жандармы перехватили еще одно письмо служащим "Зингер" от некоего Джона Говарда из Бремена. Он предлагал подыскивать ему "лиц из военной среды, которые бы за соответствующее денежное вознаграждение доставляли все последние сведения о новых распоряжениях, происшествиях, переменах и пр. в войсках"{83} . Никаких конкретных доказательств связи сотрудников "Зингер" с германской разведкой военные не имели. И все же ГУГШ в первые дни войны сочло нужным известить все контрразведывательные отделения о попытках Германии использовать сотрудников компании в целях шпионажа.

Сибирские жандармы впервые узнали о подозрениях в адрес "Зингер" из циркуляра начальника Иркутской контрразведки в июле 1914 года{84} . МВД не обратило внимания на страхи военных: слишком зыбки были все их подозрения. Только однажды, 5 ноября 1914 года, Департамент полиции отдал распоряжение начальникам жандармских управлений установить наблюдение за работниками компании "Зингер" в связи с тем, что ее правление неоднократно поручало своим агентам "собирать негласным путем сведения о количестве и названиях селений с указанием в таковых численности усадеб и жителей..."{85} .

После этого жандармское ведомство почти на год забыло о существовании фирмы. Зато военная контрразведка настойчиво искала подтверждений все более крепнувшим подозрениям о "шпионской сущности" фирмы. Состав правления, регулярные поездки директоров в провинцию, котировка акций на бирже — все казалось фальшивым прикрытием откровенного шпионажа. Но главным доказательством шпионской сути компании была строгая и разветвленнаяя структура фирмы. До 1914 года во главе Московского правления стоял директор-распорядитель, он имел 4 помощника, каждый заведовал определенным сектором (районом) России, в котором находилось 10-11 "центральных" отделений фирмы. Отделение руководило работой нескольких "депо" или магазинов. По утверждению военных компания обязывала каждого своего агента детально изучить "подведомственную ему местность" и по нескольку раз в год представлять руководству списки населенных пунктов с указанием числа жителей и крестьянских дворов. Управляющие "центральными отделениями", по той же версии, при объездах своих районов всякий раз собирали информацию о расположении войск, железнодорожных узлов и т.п. ГУГШ делало вывод: "Таким образом, при посредстве своих агентов компания "Зингер" всесторонне изучала Россию, располагая полными сведениями об экономическом положении страны, о состоянии фабрично-заводской промышленности, о средствах обороны, о количестве ее населения, способного носить оружие"{86} .

Осенью 1914 года военные окончательно пришли к выводу о том, что "Зингер" есть ни что иное, как гигантская агентурная организация, замаскированная под торговое предприятие. Уничтожение его означало бы ликвидацию значительной части германской агентурной сети в России.

1 декабря 1914 года генерал-квартирмейстер ГУГШ сообщил начальникам окружных штабов как об очевидном факте, что компания "Зингер" посредством широко разбросанной по территории империи агентуры занимается шпионажем в пользу Германии. Он безапелляционно заявлял: "…представляется настоятельно необходимым пресечь преступную деятельность компании". Предлагал и план борьбы с ней. Военным властям надлежало немедленно приступить к обследованию деятельности филиалов компании, затем по результатам "разработки" провести аресты "руководителей и сознательных исполнителей", к которым военные отнесли директоров, инспекторов и управляющих отделениями, а после этого при возможности закрыть в "установленном порядке" филиалы компании. Обращает внимание стремление ГУГШ в этот период учитывать в своих контрразведывательных акциях действовавшие в империи законы. ГУГШ настоятельно просило начальников штабов немедленно докладывать ему о каждом случае ареста служащих компании " в виду предложения возбудить вопрос о полном прекращении деятельности компании "Зингер" в России, если шпионская тенденция получит еще ряд конкретных подтверждений"{87} .

Фактов, указывавших на причастность к разведке отдельных сотрудников фирмы, было немало, однако вся информация, собранная контрразведкой, касалась событий пяти-шестилетней давности. Участники разведывательных операций давно уже покинули Россию. Например, военная контрразведка установила, что в 1912 году в Иркутск для ревизии местных контор и магазинов компании приезжали два инспектора из Гамбурга, но по свидетельству конторщиков, их интересовали не бухгалтерские книги, а большей частью расположение войск и артиллерийские склады. Управляющий иркутским отделением Юлий Гейстер поручал рядовым сотрудникам ежегодно отмечать на розданных им картах отдельных районов Сибири новые железнодорожные линии и технические сооружения.

В кронштадтской конторе компании при обыске был обнаружен циркуляр управления от 26 сентября 1909 года с запросом о количестве нижних чинов в армейских частях и матросских экипажах{88} .

О шпионаже "Зингер" заговорила столичная и провинциальная пресса. "Сибирский промышленный вестник" в № 13 за 1915 год опубликовал статью "Что за учреждение К "Зингер" в России", где недвусмысленно указывалось на "тайную" деятельность фирмы. Это еще больше подстегнуло энтузиазм сыщиков. Особое рвение проявляли дилетанты, к числу которых относился "главный специалист" по германскому шпионажу начальник штаба VI армии генерал-майор М.Д.Бонч-Бруевич. Он так представлял себе методы работы "шпионской" компании "Зингер": "...У каждого агента имелась специальная, выданная фирмой географическая карта района. На ней агент условными значками отмечал число проданных в рассрочку швейных машин и другие коммерческие данные. Контрразведка установила, что карты эти весьма остроумно использовались для собирания сведений о вооруженных силах и военной промышленности России.

Агенты сообщали эти данные ближайшему магазину, и там составлялась сводка. Полученная картограмма направлялась в Петроград в центральное управление общества "Зингер". Отсюда выбранные из картограмм и интересующие германскую разведку сведения передавались за границу{89} .

В мемуарах генерал Бонч-Бруевич уже на исходе жизни заявлял: "Я постарался нанести по разведывательной деятельности германского Генерального штаба несколько чувствительных ударов"{90} . Чтобы разом "накрыть" всю германскую агентуру, работавшую под прикрытием "Зингер", 6 июля 1915 года по предложению Бонч-Бруевича практически во всех военных округах страны были одновременно произведены обыски в конторах и магазинах фирмы. Обысков не было только на территории Московского военного округа. Вероятно, власти не хотели провоцировать повторение майских погромов, учиненных толпами хулиганов в Москве и других городах центра России под влиянием антинемецкой пропаганды. К тому же, большая часть московских магазинов "Зингер" в ходе погромов была разрушена.

Результаты всероссийской "облавы" оказались весьма скромными. Только в 2 отделениях компании — в Петрограде и Гельсингфорсе — контрразведка нашла документы, которые можно было условно принять за инструкции по сбору информации о промышленности России{91} . Зато удалось выяснить, что многие циркуляры правления и центральных отделений "Зингер" за 1913-1914 годы уже уничтожены.

Ссылкой на это военные, с одной стороны, оправдывали неудачу своей операции, а с другой, доказывали обоснованность своих подозрений. По требованию военных магазины "Зингер" были закрыты, начались аресты служащих. В ответ правление компании подало прошение министру внутренних дел с ходатайством "об открытии магазинов, закрытых в разных городах властями с возникновением данного дела"{92} . Комиссия, образованная из представителей Земского и Городского союзов в августе 1915 года признала, что фирма "Зингер", основанная американскими и британскими подданными, не может быть закрыта как германское предприятие.

В возникшей ситуации либо военное ведомство должно было оставить в покое служащих фирмы, либо гражданским властям и деловым кругам России следовало смириться с произволом военных не только в прифронтовой зоне, но и на всей территории империи.

В конце концов, правительство решило напомнить всем о существовании в России законов и передало расследование дела министерству юстиции. Благо, при министерстве скопилось большое число важных судейских чинов, оставшихся без должностей после захвата неприятелем западных губерний империи.

10 августа 1915 года по указанию товарища министра юстиции сенатора А. Веревкина судебному следователю при Варшавском окружном суде коллежскому советнику Матвееву было поручено приступить к "производству на пространстве всей империи предварительного следствия по обвинению различных агентов фабрики швейных машин "Компании Зингер" в государственной измене". Наблюдение за расследованием министерство возложило на товарища прокурора Варшавской судебной палаты Жижина. Сенатор Веревкин решил, что "в целях скорейшего расследования необходимо, сосредоточив в руках следователя Матвеева производство общего дела "О служащих Компании Зингер", как сообществе, составившемся для содействия Германии в ее военных против России действиях", расследование отдельных преступлений "сообщества" в провинции поручить местным судебным властям под общим руководством того же Матвеева{93} .

Таким образом, министерство юстиции формально приняло сторону военных, возбудив дело против всей компании, как единого шпионского "сообщества", а не ограничилось обвинениями в адрес конкретных лиц. Для достижения "единства и планомерности действий" все сведения по делу "Зингер" следователи должны были направлять в Москву коллежскому советнику Жижину. Без его разрешения ни один документ, изъятый при обыске в конторах компании, не мог быть возвращен владельцу.

Жесткая централизация предполагала, что дело будет расследовано "тщательно и без промедления".

28 августа Матвееву, обосновавшемуся в Староконюшенном переулке Москвы, были доставлены первые 30 пудов документов, собранных во время обысков в Прибалтике, Финляндии и Петрограде.

Министерство юстиции предложило прокурорам империи предварительные следствия по всем обыскам, учиненным в помещениях фирмы "Зингер". Это означало, что фактически, уголовные дела возбуждались вне зависимости от результатов обысков, и каждый филиал компании следовало рассматривать как "шпионское гнездо".

Однако, то, что казалось очевидным центру, вызвало недоумение и глухое недовольство в Сибири. Что искать и по какой причине нужно переворачивать вверх дном магазинчики швейных машин? Отделения компании продолжали работать в Томске, Омске, Новониколаевске, Барнауле и десятках других городов Сибири. Прокурор Омской судебной палаты А.К.Висковатов 4 сентября 1915 года направил требование министерства подчиненным ему Томскому, Тобольскому, Семипалатинскому и Омскому окружным прокурорам{94} . Одновременно, он сам обратился к начальникам жандармских управлений, в штаб Омского военного округа и канцелярию Степного генерал-губернатора с просьбой сообщить, имеются ли какие-либо сведения об упомянутой преступной деятельности агентов "Зингер"?{95} . Жандармы сознались, что ничего об этой "преступной деятельности" не знают. Начальник Омского жандармского управления полковник Козлов доложил: "С моей стороны за деятельностью агентов по продаже машин и служащих в магазинах Зингера было установлено наблюдение, списки всех служащих постепенно составлены и направлена была агентура для получения сведений, но ничего предосудительного в поведении указанных лиц не обнаружено…"{96} .

Из канцелярии Степного генерал-губернатора сообщили, что кроме одного анонимного доноса на заведующего магазином компании в Омске Янушкевича, других сведений о "преступлениях" компании нет{97} .

Томский и Тобольский окружные прокуроры также попытались выяснить в канцеляриях местных губернаторов что-либо о "темных делах" компании, но неудачно, поскольку там ничего не знали о шпионаже "Зингер", а жандармы повторяли одно и то же: никаких сведений о шпионаже компании у них нет, а "указания по этому предмету от МВД и Департамента полиции ими не получены"{98} .

48 листов сведений о "подозрительных действиях" компании, хранившиеся в штабе Омского военного округа, не удовлетворили прокурора Омской судебной палаты, скорее, вызвали удивление, так как 12 сентября 1915 года, после знакомства с материалами, он в докладе управляющему министерством юстиции задал вопрос: в чем же заключается "шпионаж" агентов компании? И далее. Какие давать указания жандармской и общей полиции, если до сих пор шпионы в магазинах "Зингер" ничем себя не проявили?{99} .

С едва прикрытой иронией А.К. Висковатов писал: "...быть может, Ваше Высокопревосходительство признает нужным приказать поставить меня в известность о сущности шпионской деятельности агентов компании…"{100} .

Фактически прокуратура Западной Сибири отказалась в угоду столичному начальству и бурно развивавшейся в верхах шпиономании санкционировать беззаконные аресты служащих компании "Зингер". Иначе отнеслись к "новым веяниям" правоохранительные органы в других регионах. Менее щепетильных стражей закона отсутствие признаков преступлений в действиях продавцов швейных машин нисколько не смущало. Во многих губерниях с готовностью включились в кампанию разоблачения фирмы "Зингер". Например, на территории Томской губернии жандармы не проводили арестов служащих этой фирмы — не было достаточных оснований. Но стоило только заведующему томским отделением компании Александру Эмиху и работнику мариинской конторы Николаю Косенко появиться в соседней Красноярской губернии, как их тут же арестовали по распоряжению начальника Енисейского ГЖУ{101} .

Зимой 1915-1916 гг. почти всех арестованных по делу "Зингер" властям пришлось освободить. Только двум старшим агентам компании — Теодору Грасгофу и Оскару Кельпину — были предъявлены обвинения в государственной измене. Это означало, что попытка представить компанию как "шпионское сообщество" провалилась. Руководитель расследования действительный статский советник Жижин официально признал, что компания "Зингер", "не может быть заподозрена в организации в России шпионажа в пользу Германии"{102} . Но нельзя было отбросить и очевидный факт: германская разведка в предвоенные годы сумело частично использовать аппарат компании в собственных целях. Следователи, сняв обвинение с компании в целом, были согласны с военными: "Наличность… широко раскинутой по России сети агентов фирмы давала возможность немцам — сторонникам Германии, параллельно с заботами о торгово-финансовом преуспевании фирмы предпринять ряд мер к систематическому под видом чисто коммерческих соображений, изучению России путем сбора о ней как всевозможных сведений статистического характера, наглядно рисующих неприятелю экономическое, финансовое и промышленное состояние и, следовательно, возможную сопротивляемость при вооруженном столкновении, так и сведения специального военного характера…"{103} .

Прямых доказательств передачи статистических сведений сотрудниками компании германской разведке не было. Присутствие в составе правления "Зингер" германских подданных, по мнению следствия, давало возможность им систематизировать материалы, поступавшие из провинции, и таким образом "изучать Россию в военном отношении". Подтвердить фактами свою гипотезу следователи не могли: почти все сводные отчеты правления были уничтожены. С германской разведкой были связаны только некоторые старшие агенты фирмы, рядовые же сотрудники выполняли их указания , не подозревая о предназначении собираемой ими информации. Судить было некого. Те служащие компании, чью причастность к шпионажу в ходе расследования удалось доказать, покинули Россию еще до войны. Таким образом власти обнаружили совершенное преступление, но не нашли преступников. Следователи отказались от обвинения всей компании "Зингер", так как для этого "не имеется никаких данных", подчеркнув, что обвинения в "содействии неприятелю" могут быть предъявлены только отдельным служащим"{104} .

Выйти на германскую агентурную сеть в ходе изучения деятельности "Зингер" не удалось. Все потраченные в течение почти двух лет усилия правоохранительных органов оказались напрасны с точки зрения борьбы со шпионажем. К моменту окончания следствия по делу компании "Зингер" уже по всей стране контрразведка активно "разоблачала" прочие иностранные фирмы.

Так, начальник Иркутской контрразведки 10 февраля 1915 г. предложил омским жандармам установить контроль над перепиской торговой фирмы "Сильверстрем и Ульгрен"{105} .Однако до весны подобные обращения к жандармам были единичны и не носили систематического характера.

Разработка версии о существовании фирм-шпионов открывала необъятные возможности для карьеристов. Дело в том, что практически все крупные иностранные фирмы имели правления в столицах и филиалы в провинции, следовательно, обладали потенциальными возможностями вести разведку. Но в 1914 — начале 1915 гг. еще не сложились благоприятные внутриполитические условия для открытия массовой "охоты" на иностранные фирмы.

Власти пока еще разрабатывали меры борьбы с "немецким засильем" в экономике. В 1914-1915 гг. были введены временные ограничения для подданных враждебных России государств в приобретении недвижимости, установлен контроль за финансовой деятельностью германских и австрийских акционерных обществ. В эти общества и на частные предприятия, принадлежавшие германцам и австрийцам, были направлены государственные инспектора{106} .

Эти действия правительства не выходили за рамки военной необходимости. Ситуация изменилась весной 1915 г., когда тяжелые поражения на фронтах заставили правительство в угоду требованиям значительной части московской и провинциальной буржуазии развернуть наступление на германские капиталы{107} . Попутно царизм пытался разжечь шовинистические настроения среди мелкой буржуазии.

Положение Совета министров от 10 мая и узаконение от 1 июля 1915 г. дали государственным органам право ликвидировать торговые и промышленные предприятия, признанные германскими, либо австрийскими, независимо от того, функционировали они по германскому или русскому уставу{108} .

До лета 1915 г, проверку фирм контрразведка вела, ориентируясь на полученные доносы и маловразумительные указания агентуры. Позже все иностранные фирмы с участием германских капиталов и без такового стали объектом изучения, как вероятные законспирированные разведывательные организации противника. Власти искали доказательства причастности данной фирмы к шпионажу, заведомо считая ее виновной. Достаточно было косвенных доказательств. Если в правлении фирмы или среди старших агентов были немцы, значит фирма занималась в прошлом или продолжает заниматься шпионажем.

Причиной начала расследования мог послужить самый ничтожный повод. Например, транспортное общество "Гергард и Гей" располагало сетью филиалов в Архангельске, Москве, Владивостоке, Семипалатинске, Омске и др. городах. Это обстоятельство уже само собою привлекло внимание военных, а когда контрразведка Двинского военного округа сообщила ГУГШ, что часто совершавший поездки по Северо-Западному краю и потому заподозренный в шпионаже датчанин Свено Беме ведет переписку об одной из контор "Гергард и Гей", вся фирма оказалась под подозрением{109} .

Экспедиторская фирма "Книп и Вертер", имевшая отделение в Риге, Архангельске и Владивостоке, по данным контрразведки Северного фронта сохранила коммерческие связи с торговым домом "Вельц", ранее уже заподозренным в шпионаже. "Книп и Вертер" была взята под наблюдение. Достоверность легшей в основу обвинений в адрес этой фирмы информации не выдерживает никакой критики. В справке контрразведывательного отделения о "преступлениях" фирмы значилось: "По сведениям, доходившим от капитанов коммерческих пароходов, фирма "Книп и Вертер" отправляет большие количества грузов из России в Германию через Финляндию"{110} .

В силу экономических соображений ликвидировать многие фирмы, несмотря на их "германские" корни, было нельзя. Так, в справке Департамента полиции от 26 октября 1915 г. фирма "Кунст и Альберс" характеризовалась как "неблагонадежная" организация, деятельность которой направлена "во вред государственным и военным интересам России... До войны фирма являлась правильно организованным отделением германского Генштаба, покрывшего целой сетью хорошо обученных шпионов весь Приамурский военный округ"{111} . Но в то же время, по мнению Приамурского генерал-губернатора, не следовало закрывать фирму, так как она имела "очень большие сношения с торговыми домами Европейской России и в ней более тысячи служащих", причем германцы и австрийцы, подозревавшиеся в шпионаже, давно высланы в Иркутскую губернию{112} .

В 1915 г. в России было зарегистрировано 2941 частное предприятие, владельцами (или совладельцами) которого были германцы и австрийцы. Большинство составляли мелкие ремесленные и торговые предприятия с мизерным годовым оборотом. Именно они были ликвидированы властями или уничтожены толпой во время погрома. А вот крупные торговые компании, чья разветвленная структура будоражила фантазию военных, за редким исключением, сохранились, правда, под контролем правительства. Реализацию "ликвидационной" политики в промышленности торМО3или представители крупного финансового капитала России. Финансистов пугала послевоенная перспектива. Они опасались, что ликвидация германских предприятий окажет неблагоприятное влияние на приток в Россию иностранных капиталов{113} . По той же причине все коммерческие банки оказались вне сферы действия ликвидационных законов, несмотря на кампанию в прессе, обвинявшей их в тайном содействии Германии.

Правления компаний старались использовать малейшую возможность, чтобы избежать включения в "черные списки". Для этого, как отметил историк В.С. Дякин, компании прибегали к заступничеству "высоких сфер... вплоть до распутинского окружения"{114} . За годы войны из 611 акционерных обществ, в которых было обнаружено участие германского или австрийского капитала, 96 решением правительства подлежали ликвидации. Из них 62 общества разными способами сумели избежать действительной ликвидации{115} . По сведениям ГУГШ "за обслуживание военных, политических и экономических интересов Германии" в России к осени 1917 г. были ликвидированы 58 крупных фирм, 439 фирм "подчинены правительственному контролю" или занесены в "черные списки"{116} .

Конечная оценка деятельности предприятия (особенно крупного и связанного с интересами русского финансового капитала) зависела не от представленных военными или жандармами фактов, а от общего отношения русских деловых кругов к данной фирме. То обстоятельство, что интересы бизнеса могли возобладать над опасениями военных оставить "неразоблаченной" какую-либо иностранную фирму, доказывали наличие, с одной стороны, трезвомыслящих деятелей в правящих верхах, не воспринимавших серьезно эту суету, а с другой, указывали на серьезные расхождения между военными и гражданскими властями в оценке степени угрозы, исходившей от этих предприятий. Например, "Всеобщая компания электричества", 60% акций которой накануне войны принадлежали немцам, в июне 1915 года начала эвакуацию своих заводов из Риги в Петроград и Москву. Она запросила у казны ссуду на восстановление производства. Между членами созданной правительством Эвакуационной комиссии развернулась дискуссия по вопросу поддержки компании. Военные обвиняли правление компании в связях с Германией. 20 мая 1916 года командующий Северным фронтом сообщил о "массовых случаях шпионства" в пользу Германии со стороны служащих общества. Поэтому военные настаивали на секвестре "Всеобщей компании электричества". Но комиссия под председательством М.В.Родзянко 5 октября 1916 года высказалась за выдачу компании пособия на эвакуационные расходы. Военным, правда, удалось задержать выдачу пособия до решения Комиссии по борьбе с германским засильем относительно национальной принадлежности компании{117} .

Гражданские власти в провинции выполняли постановления высших военных и правительственных органов. 10 февраля 1916 года Акмолинский губернатор предупредил начальника Омского жандармского управления о том, что по сообщению начальника штаба Верховного главнокомандующего акционерные общества, именующие себя "русскими" — "Русское общество Сименс и Гальске", "Русское общество Сименс и Шуккерт", "Русское электрическое общество 1886 года" и "Русское общество соединенных кабельных заводов" являются на самом деле германскими предприятиями"{118} . Губернатор просил жандармов срочно сообщить ему все имеющиеся сведения как о характере деятельности отделений этих обществ, так и вообще обо всех подобного характера обществах, действовавших в Степном крае{119} . В провинции жандармы и полиция к 1916 году добросовестно изучили и государственную национальную принадлежность владельцев всех фирм, имевших иностранные названия, что позволяло им легко ориентироваться в выборе адекватных способов реагирования на продолжавшие поступать доносы. Так, Даниил Матрунецкий подал в канцелярию Степного генерал-губернатора заявление, в котороем сообщал о "существовании германского шпионажа в торговой фирме "Эльворти". В качестве "неопровержимого" доказательства автор указывал на "особое" устройство, прикрепленное к крыше дома Эльворти, и являвшееся, по всей видимости, "приспособлением для беспроволочного телеграфа"{120} .

Жандармы дали исчерпывающий ответ: фирма "Эльворти" — английская, сын хозяина был призван в британскую армию и погиб в Дарданеллах, а смутившее доносителя сооружение над домом является громоотводом, "подозревать существование беспроволочного телеграфа нет оснований и никто намеков на это не делал", так заключил начальник жандармского управления справку о благонадежности фирмы{121} .

Разработка версии существования "фирм-шпионов" по сути стала стержнем деятельности тыловых контрразведывательных органов. Теперь с иностранными фирмами так же, как до войны с иностранными консулами, связывалась вся тайная агентурная работа противника в России. Работа каждой фирмы, за предшествующее войне десятилетие, изучалась властями исключительно сквозь искажающую линзу шпиономании. Задним числом фирмам приписывались не поддающиеся уже проверке преступления, военные и полиция собирали компрометирующий их руководителей материал. Контрразведка получала возможность демонстрировать военному начальству свою бурную деятельность, а правительство с помощью полученной в ходе разбирательств информации упрямо целенаправленно старалось сформировать у населения образ "внутреннего врага".

Оказалось, что служащие Владивостокского отделения компании "Артур Коппель" еще в 1904 году вели шпионаж в пользу Японии. В этой связи всплыло донесение начальника Уссурийской железной дороги полковника Н.И. Кремера военному губернатору, относящееся еще ко времени русско-японской войны. Затем вспомнили, что незадолго до войны в Двинской крепости был арестован военный разведчик швед фон Загебаден.

У него нашли не отправленное письмо с характеристикой Ковенского и Двинского укрепрайонов. Письмо было адресовано в столичное отделение "Артур Коппель". Пригодилось и сообщение о том, что сотрудники фирмы Густав Клебер и Роберт Кутцнер были частыми гостями в доме советника германского посольства Гельмута фон Люциуса. Но, вполне закономерно возникает вопрос: почему же русские власти до 1916 года терпели на своей земле эту организацию? Возможно, начало гонений на эту компанию в России связано с тем, что во Франции фирма "Артур Коппель и Оренштейн" была объявлена шпионской организацией, а поэтому прежняя деятельность компании на территории империи предстала в новом свете{122} . Обрели иной смысл все полученные на сотрудников фирмы доносы и прочая информация, которой не придавали значения. Компания была объявлена "шпионской" и закрыта.

В числе ликвидированных оказались 10 фирм, входивших в состав Пангерманского Электрического Синдиката (Акционерное общество "Всеобщая компания электричества", "Общество электрического освещения 1886 года", Общество русских электрических заводов "Сименс и Гальске", "Киевское электрическое общество" и др.). Эти компании представляли основу всей русской электрической промышленности. Военные круги России окончательно пришли к выводу о безусловной виновности всех германских предприятий, действовавших на территории России. Начальник центрального контрразведывательного отделения ГУГШ весной 1917 года подчеркивал: "Главной задачей, решить которую были призваны германские промышленники в России, Франции и Англии, является освещение развития производительных сил страны, противодействие этому развитию и агентурная разведывательная служба"{123} . Расследование деятельности иностранных торгово-промышленных фирм в России с середины 1915 года из формы контрразведывательной работы превратилось в составную часть пропагандистской кампании, мало имевшей общего с реальной борьбой против разведки Германии. В отчетных документах контрразведывательных органов, касавшихся проблемы "фирм-шпионов", в 1917 году анализ фактов окончательно подменили оценочные, эмоционально-окрашенные суждения, основанные на домыслах, даже стиль изложения приобретает публицистический оттенок. Высокопоставленный офицер контрразведки, человек по долгу службы обязанный делать свои уМО3аключения на основе проверенных фактов, пишет в официальном обзоре: "Нет ни одной области промышленности в России, где бы немецкий капитал и руководящие им лица не играли выдающейся роли. Особенное внимание было обращено на электрическую, металлургическую, химическую промышленность, на добычу твердого и жидкого топлива и на лесную промышленность... Предприятия Круппа, Гуго Стинненса, Сименс-Шуккерта... наложили свою руку на перечисленные отрасли русской промышленности...". Автор документа утверждал, что "организация германской промышленности для целей военных и мирного захвата других государств и народов началась тотчас же после франко-прусской войны, когда выяснилась… неизбежность общеевропейского столкновения"{124} .

"Германские промышленники и инженеры сразу или постепенно производили замену оборудования наших заводов, фабрик и промыслов установками германского производства. Этим и объясняется беспомощность нашей промышленности, проявившаяся в первые месяцы войны. Запасных частей к немецким машинам не оказалось, на рынке не было нужных станков для перехода промышленности на мобилизационное состояние…"

Отдельные малозначительные факты увязывались самым невероятным образом, и в итоге возникала фантастическая картина "заговора темных сил". В 1917 году, особенно после Февральской революции и среди втянутых в политику обывателей больше пользовались публичные лекции о вредоносной работе "промышленной агентуры" Германии. В одной из таких лекций, некто А. Осендовский, притязая на глубокое и всестороннее раскрытие тайн германского шпионажа, заявлял: "Что касается западносибирского масляного рынка, то он был захвачен председателем австро-германских экспортеров Майманом, скупившим все масло... Одновременно с этим сибирские экспортеры разработали план германской колонизации вдоль Сибирской железной дороги, и немецкие поселки очень скоро вытянулись длинной полосой от станции Курган почти до самого Красноярска"{125} .

Трехлетнюю кампанию проверки и "разоблачений" иностранных фирм трудно оценить однозначно. С одной стороны, власти вскрыли ряд совершенных ранее преступлений, и в некоторой степени лишили германскую разведку возможности широко использовать в своих целях сотрудников фирм. Но в то же время, начавшись, как частная контрразведывательная акция, проверка благонадежности иностранных фирм стала составной частью кампании по борьбе с "немецким засильем". Результаты ее были ничтожно малы — всего лишь несколько десятков закрытых предприятий из сотен находившихся "под подозрением".

И все же, удалось ли русским властям добиться ощутимых успехов в борьбе с разведкой противника благодаря кампании "разоблачений"? Прямого ответа нет, но попытаемся найти косвенный. Сотрудник Управления штаба РККА К.Звонарев в 1933 г. опубликовал II том своей книги "Агентурная разведка во время войны 1914-1918 гг.". Книга предназначалась офицерам разведки, а потому автор старался придерживаться фактов. Звонарев признал: "В нашем распоряжении не имеется к сожалению, исчерпывающих данных об организации и технике германской глубокой агентурной разведки во время войны"{126} . Следовательно, все "разоблачения" фирм, шумное обличение их "тайной деятельности", якобы обнимавшей все сферы жизни России, в глазах профессионала не имели никакого значения.

3. Шпиономания и ее последствия для России

Как случилось, что слухи о всепроникающем германском шпионаже, неизбежно вызывавшие скептическую усмешку здравомыслящих людей летом 1914 г., спустя несколько месяцев перестали казаться нелепостью представителям важных государственных органов, включая ГУГШ и МВД? Главная причина подобной трансформации крылась в специфическом отношении правительственных кругов России к такому явлению, как шпиономания.

Эпидемия стихийной шпиономании с началом войны охватила все вовлеченные в борьбу государства. Она была порождена взрывом патриотической истерии и страхом обывателя перед ужасом неизвестности. Шпиономания в Европе представляла собой форму массового психоза первых недель войны. В августе 1914 г. среди гражданского населения Германии стали распространяться панические слухи и начала свирепствовать дикая эпидемия шпионской лихорадки. Был пущен слух, что по стране разъезжают груженые золотом вражеские автомобили. Золото, якобы, предназначено шпионам и диверсантам. Жители разных районов Германии самостоятельно начали задерживать одиночные легковые автомобили, при этом было убито несколько находившихся в них правительственных чиновников. Власти вовремя не предприняли никаких мер для пресечения ложных слухов. Дж. Астон писал: "Общественные беспорядки и паника стали настолько серьезными, что нарушали процесс мобилизации, и, в конце концов генеральному штабу пришлось приняться за восстановление порядка"{127} .

Население Австро-Венгрии после объявления войны, как вспоминал М. Ронге, "стало обнаруживать повышенный интерес к шпионажу". Далее он конкретизировал: "посыпались анонимные и подписанные доносы. Налаженный аппарат венского полицей-президиума показал себя на высоте положения, но вскоре его штат оказался недостаточным. Военный психоз проявлялся в форме нелепейших слухов. Пришлось взяться за их распространителей"{128} .

Как видим, военные и полицейские власти держав Центрального блока постарались как можно скорее успокоить население, поскольку стало очевидно, что дальнейшее развитие шпионской горячки способно дестабилизировать обстановку в тылу и повлиять на моральное состояние войск. Австрийские и германские власти пошли на решительные меры по пресечению распространения слухов и ажиотаж вокруг шпионской проблемы начал стихать.

В то же время правительства Германии, Франции и Великобритании в течение всей войны, сознательно напоминая населению о "тайных происках врага", поддерживали дозированный интерес населения к этой теме. Британский генерал Дж. Астон видел большую пользу в том, что власти Великобритании "подвергались жестоким нападкам" со стороны лиц, веривших в существование многочисленных германских шпионов. Генерал в этой связи раскрыл читателям секрет: "Основанная на подобных слухах критика властей за отсутствие у них бдительности поощрялась официальными кругами, потому что репутация глупости — большой плюс для работы контрразведки"{129} . Астон отмечал и положительные стороны "цивилизованной" шпиономании: "на помощь полиции пришло много сыщиков-любителей", а ложные слухи сбивали с толку немцев{130} .

В отличие от западных правительств, пытавшихся обуздать стихийно возникшую шпиономанию, правящие круги России узрели в ней неожиданного союзника в борьбе с внешними и внутренними угрозами безопасности империи. С началом войны шпиономания в России распространилась одновременно и в высших кругах армейского командования и среди населения. Поэтому ее влияние очень быстро сказалось на политической и экономической жизни страны. Условно можно выделить три этапа развития шпиономании в империи. Первый занимает отрезок времени с июля 1914 г. до весны 1915 г. Начало спровоцированной Германией войны стимулировало подъем патриотических настроений в русском обществе. Правда, согласно утвердившемуся в отечественной литературе мнению, летом 1914 года Россия не испытала приступа того массового националистического психоза, который наблюдался в западных странах. На время в империи стихли политические баталии. Возникла иллюзия установления если не классового мира, то, по меньшей мере — перемирия. К единению призывало правительство, монархисты и либеральная оппозиция.

Лидер кадетов П.Н. Милюков заявил на экстренном заседании Государственной думы 26 июля 1914 года: "В этой борьбе мы не ставим условий и требований правительству, мы просто кладем на весы борьбы нашу твердую волю одолеть насильника... Каково бы ни было наше отношение к внутренней политике правительства, наш долг — сохранить нашу страну единой и нераздельной. Отложим же внутренние споры, не дадим врагу ни малейшего повода надеяться на разделяющие нас разногласия"{131} . Партию кадетов в этот период поддерживало большинство интеллигенции, поэтому выступление Милюкова стало своеобразным заверением правительства в лояльности образованных слоев общества.

При этом нельзя не отметить, что основная масса населения, крестьянство, восприняла начало войны без энтузиазма, хотя и без явно выраженного протеста против грядущих лишений. В целом, летом-осенью 1914 года отношение народа к войне передает имевшая хождение фраза: "Если немец прет, то как же не защищаться?"{132} .

В этот период шпиономания среди гражданского населения представляла собой краткий негативно искаженный всплеск патриотических чувств, Власти также выше всякой меры были озабочены во многом ими же преувеличенной деятельностью разведки противника. Именно поэтому высылка военнопленных сразу же была отождествлена с высылкой подозреваемых в шпионаже. Аресты и высылка из приграничных губерний тысяч германских и австрийских подданных, в свою очередь, стимулировали шпиономанию в обывательской среде. Одновременно, власти тыловых губерний по собственной инициативе, не получая специальных указаний из центра, стали приучать население к мысли о повсеместно таящейся угрозе вредительства и шпионажа. Осенью 1914 года Особые комитеты железных дорог России опубликовали перечни запрещенных тем для разговоров на станциях. Так, Особый комитет при управлении Александровской железной дороги 12 ноября 1914 года под страхом 3-месячного ареста или 300-рублевого штрафа запретил расспрашивать "воинских чинов" обо всем, что касается жизни армии. Особый комитет опубликовал список из 10 тем и запретил обращаться к военнослужащим, одиночно следующим в санитарных поездах, с эшелонами, а также находящихся в лазаретах и госпиталях, с расспросами о местах расположения воинских частей, о существующих и постройке новых железных дорог, о предполагаемых действиях армии, о размерах потерь, поимке неприятельских шпионов…"{133} . Тексты подобных постановлений были близки по содержанию. Железнодорожная администрация всяческими способами напоминала своим служащим и пассажирам о необходимости проявлять бдительность.

На стенах железнодорожных вокзалов, в вагонах, депо, станционных буфетах и прочих людных местах были расклеены плакаты, предостерегавшие от неуместных разговоров и даже инструкции о том, как поступать, "если заметишь, что кто-нибудь слишком усердно расспрашивает нижних чинов". В какой-то степени сами по себе эти плакаты и призывы были оправданы военным временем, а бдительность никогда не бывает излишней, но на фоне депортации жителей западных губерний, подобная агитация вела к увеличению нервозности и появлению ощущения беззащитности перед неприятелем.

С 1915 года военные централизовали пропаганду борьбы со шпионажем. ГУГШ периодически рассылало командующим военными округами тексты обращений "К русскому обществу", в которых призывы крепить бдительность чередовались с запугиванием невидимым, но таящимся повсюду врагом. Командующий Омским военным округом генерал Шмит в приказе войскам от 10 марта 1915 года цитировал очередное обращение ГУГШ "Всем чинам действующей армии предписано быть сдержанными и осторожными в своих письмах и разговорах. Теперь же представляется необходимым обратиться с просьбою о том же и к обществу, ибо только благожелательное отношение самого общества может содействовать сохранению военной тайны в полной мере. Жены, сестры, матери, отцы, братья, родные и знакомые наших доблестных воинов приглашаются избегать всех письменных сообщений, разговоров по телефону, в трамваях и общественных местах о расположении наших войск, наших боевых действиях… всякая неосторожность в этом отношении грозит лишними жертвами… Надо следить не только за собою, но и друг за другом, удерживая легкомысленных от излишней откровенности..."{134} .

Вряд ли патетические призывы смогли осложнить работу агентуре противника, тем более что отнюдь не в каждом вагоне трамвая и не на каждой скамье городского парка сидели шпионы. Зато подобные обращения к публике внушали ей именно эту мысль.

Итак, подъем патриотизма, классовое перемирие и рост антинемецких настроений характеризовали первый выделенный нами период. На этом фоне возникает и ширится шпиономания, как порождение стихийных настроений городских (преимущественно) слоев населения, а также как результат излишне откровенных действий правительства и военных. Абсолютное большинство рабочих, по мнению историка Ю.К. Кирьянова, вплоть до осени 1915 года сохраняли патриотическое (по оценочной шкале идеологии самодержавия) отношение к войне{135} .

Полиция продолжала фиксировать стачки рабочих, выдвигавших только одно требование — убрать с предприятий немцев. Пик антинемецких настроений в рабочей среде пришелся на конец май — июнь 1915 года, ознаменовавшийся манифестациями, стачками и грандиозным немецким погромом в Москве, инспирированном властями. "Враждебного правительству характера действия толпы, — как отметила охранка, — не имели, сцены разрушения нередко сопровождались пением гимна и "Спаси, Господи", а отдельные попытки связать в глазах толпы немецкое засилье с действиями правительства, делавшиеся некоторыми представителями революционных партий, остались безуспешными"{136} .

В этот период призывы властей к борьбе с "немецким засильем" и шпионажем неизменно встречали поддержку значительной части городского населения, поэтому крайние проявления шпиономании вполне соответствовали настрою толпы и политике верхов.

С осени 1915 года картина начала меняться. Весной-летом русская армия, потерпев ряд тяжелых поражений, в боях с немцами, отступала по всему фронту. Военные неудачи сопровождались нарастанием экономических трудностей внутри страны, обострением экономических проблем внутри страны. На смену патриотическому оживлению первых месяцев войны пришла апатия, неверие в способность самодержавия привести страну к победе. Начался постепенный рост оппозиционно-либеральных и революционных настроений среди населения. С новой силой вспыхнуло забастовочное движение пролетариата. В 1915 году бастовало 300 тыс. рабочих России, в 1916 — 2,2 млн. К примеру, во Франции в 1915 году бастовало 9 тыс. рабочих, в 1916 — 41 тыс. В Германии , соответственно, 2 и 124 тыс. В Российской империи назревал общенациональный кризис{137} .

Чем тяжелее становилось положение на фронте и в тылу, тем острее ощущало правительство необходимость консолидации общества. Действительно, формационная неоднородность российского общества влекла за собой и колоссальные расхождения в политических интересах различных социальных групп. Отсутствовал единый мощный патриотический лагерь. Классовое перемирие оказалось лишь кратким эпизодом. В стране нарастала активность практически всего спектра политических партий и течений. Единственным способом сплотить общество, по мнению властей, оставалась антинемецкая пропаганда, разжигание националистических настроений. Но абстрактные лозунги и увещевания действуют плохо, тылу необходим конкретный образ врага, пусть незримый, но постоянно присутствующий. Поэтому царские власти все больше склонялись к мысли о том, что с помощью искусственно раздуваемой шпиономании можно добиться если не подъема патриотизма, то хотя бы сплочения различных слоев общества вокруг правительства на общей платформе страха. Правительство делало ставку на поощрение шпиономании, само подавая пример населению.

Поражения на фронте Ставка объяснила изменой, а германских шпионов стали искать в высших эшелонах власти. Осенью 1915 года началось следствие по делу о "государственной измене" военного министра В.А. Сухомлинова. Эта нелепость нанесла страшный удар по авторитету армейского командования. Министр иностранных дел Великобритании лорд Грей в разговоре с председателем Государственной думы Протопоповым сказал по этому поводу: "Ну и храброе у вас правительство, раз оно решается во время войны судить за измену военного министра"{138} .

Конечно же, в этом случае царизм продемонстрировал не храбрость, а преступную политическую близорукость. После обвинения в шпионаже военного министра, уже любая мистификация выглядела правдой. По стране поползли слухи о засевшей повсюду измене. Под подозрением мог оказаться любой. Связь с врагом приписывали даже тем деятелям, кто по долгу службы сам занимался поиском шпионов. Выдвигалось предположение, что руководители контрразведки Северного и Северо-Западного фронтов генералы Батюшин и Бонч-Бруевич, кстати, сами приложившие немало усилий к раздуванию шпиономании, якобы связаны с кайзеровскими спецслужбами{139} .

По донесениям русской контрразведки, председатель "Общества борьбы с немецким засильем" А.Н. Вознесенский так осуществлял подбор своих сотрудников, что "не могло быть и речи об интенсивной и продуктивной работе с немецким засильем", т. е. парализовал деятельность государственного органа, оказав этим услугу врагу{140} .

Волна обличения докатилась и до Западной Сибири. 16 декабря 1915 года контрразведывательное отделение штаба 5 армии обратилось к начальнику Омского жандармского управления полковнику Козлову с просьбой выяснить, действительно ли бывший командир 5 кавалерийской дивизии, а ныне — начальник штаба Омского военного округа — генерал-лейтенант А. Мориц имел "в услужении" летом 1914 года шофера-австрийца?

Генерал Мориц, понимая, что этот незначительный эпизод может повлечь обвинения в связях с австрийской разведкой, лично составил подробную объяснительную записку жандармскому полковнику, в которой вообще отрицал наличие у него автомобиля в этот период{141} .

Случай сам по себе любопытный: генерал-лейтенант оправдывается перед полковником!

Спустя некоторое время уже сам полковник Козлов давал объяснения исполняющему дела майору начальника штаба округа: генерал-майору барону Таубе по поводу своего знакомства с австрийскими подданными Е. Гедрих и Р. Ауфрехт{142} .

Провинциальная и столичная пресса, отбросив слабые цензурные выплескивала на читателей собственные "разоблачения". Волнами по стране расходились слухи о генералах-изменниках, сознательно гнавших солдат на верную гибель.

Правительство не могло не видеть опасных для себя последствий тотальной дискредитации власти. 25 ноября 1915 года Министр внутренних дел направил губернаторам и градоначальникам циркуляр, в котором признал, что "особенно широкое распространение эти (панические — Н.Г.) слухи получили в среде низших слоев населения, вызывая… тревогу и беспокойство, легко могущие вылиться в форму различных, крайне нежелательных выступлений и эксцессов, угрожающих государственному порядку и общественному спокойствию…". Министр предлагал тушить разгоревшийся пожар, заливая огонь маслом: "…необходимо принять меры к успокоению населения путем борьбы с действительными случаями немецкого засилья…, сообщать мне обо всех известных Вам и несомненных случаях, в какой бы форме это не выливалось, для принятия соответствующих мер борьбы с этим недопустимым злом"{143} .

С другой стороны, власти продолжали назойливо твердить о засилье шпионов. 18 апреля 1916 г. главный начальник Минского военного округа генерал от кавалерии барон Рауш рекомендовал губернаторам привлекать к борьбе с неприятельской разведкой "все благожелательное население, обратив внимание на ознакомление сельского населения с приемами шпионажа, а также с тем, как поступать в случае возникновения подозрения по отношению к какому-либо лицу...". Генерал предложил провести своеобразный "контрразведывательный всеобуч", где роль инструкторов должны были взять на себя земские начальники, учителя и духовенство{144} .

Вероятно, военные администраторы не питали иллюзий относительно способности безграмотного крестьянства (да и желании!) заниматься выслеживанием подозрительных субъектов, но вот посеять в среде сельских жителей страх перед происками чужеземцев, "могущих взять на себя доставку холерных бацилл для отравления ими колодцев", губернаторские памятки вполне могли.

Итак, осенью 1915 — летом 1916 гг. по мере нарастания недовольства войной в массах угасал патриотический пыл, а вместе с ним и тяга к шпионоискательству. Правительство в этих условиях предприняло попытки искусственно раздуть антинемецкие настроения и реанимировать шпиономанию, надеясь таким образом продлить иллюзию единения власти с народом.

Осенью 1916 г. наступил заключительный этап шпиономании в царской России. К этому времени страна увязла в глубочайшем экономическом кризисе. Паралич транспорта вызвал перебои в обеспечении городов и армии необходимым продовольствием и топливом. Убыстрялся процесс ослабления всех структур государственной власти. И, тем не менее в этих неблагоприятных для себя условиях правительство и местные власти по-прежнему делали ставку на поощрение шпиономании. Теперь это была уже не просто ошибочная, а самоубийственная тактика.

Под влиянием катастрофического снижения уровня жизни, поражений на фронтах в стране нарастало недовольство войной. Призрак голода казался страшнее любых шпионов. В этих условиях озлобление масс перешло с немцев- "вредителей" на представителей власти, доведшей страну до истощения. По злой иронии теперь само правительство стало мишенью нападок оппозиционеров, обвинявших его в покровительстве предателям и шпионам. Пропаганда шпиономании бумерангом ударила по самому царизму. С думской трибуны прозвучали обвинения в адрес членов дома Романовых. Но это особенно никого не удивило. Общество уже было подготовлено к мысли о том, что предатели повсюду. Тем более никто теперь не сомневался в причастности к шпионажу всех действовавших в России иностранных фирм.

Слухи об измене генералитета разлагали дисциплину в армии, а фронтовые командиры в германском шпионаже видели важнейший компонент боевой мощи кайзеровской армии и списывали на его счет все неудачи. После тяжелых и кровопролитных боев в Прибалтике командующий Северным фронтом генерал Н.В. Рузский 29 января 1917 г. выговаривал в письме командиру 12 армии Радко-Дмитриеву: "В Риге вновь внедрился в широких размерах шпионаж. Это обязывает штаб Вашей армии принять самые решительные меры. Прошу Вас дать по этому поводу необходимые указания начальнику штаба армии, на ответственность которого я возлагаю более интенсивную борьбу с этим злом"{145} .

К 1917 г. шпиономания локализовалась в высших слоях общества. Искусственно нагнетаемый страх перед "тайными силами" уничтожил остатки доверия царскому правительству. Австрийский разведчик М. Ронге с нескрываемым злорадством писал: "Русское шпионоискательство принимало своеобразные формы. Лица, которые ими были арестованы и осуждены, как, например, жандармский полковник Мясоедов, Альтшуллер, Розенберг, председатель ревельской военной судостроительной верфи статс-секретарь Шпан, военный министр Сухомлинов и др., не имели связи ни с нашей, ни с германской разведывательной службой. Чем хуже было положение русских на фронте, тем чаще и громче раздавался в армии крик: "предательство"!{146} .

Нельзя не учесть влияния, которое оказало на раскручивание шпионской истерии качественное ухудшение состава служащих контрразведывательных органов в первый период войны. В июле 1914 года в разведывательные отделения штабов фронтовых армий был направлен 21 жандармский офицер. Из них только 5 имели довоенный опыт работы в контрразведке{147} . Еще меньшим знанием специфики организации борьбы со шпионажем обладали командированные в контрразведку армейские офицеры. Бывший командир Корпуса жандармов генерал П.Г. Курлов, во время войны выполнявший обязанности помощника главного начальника Двинского военного округа, считал, что контрразведка действовала плохо "ввиду полного незнакомства с делом личного состава, пополняемого чисто строевыми офицерами и даже прапорщиками запаса, из которых некоторые, получившие юридическое образование, не имели никакого понятия ни о существе розыска, ни о технической его стороне"{148} .

Военные же, наоборот, видели причину недостаточно эффективной работы контрразведывательных отделений в присутствии там жандармов, которые, по мнению, например, генерала Бонч-Бруевича, "не знали оперативной и тактической работы штабов и были недостаточно грамотны в военном деле". Зато продолжала по старой привычке, как казалось генералу, искать "крамолу" в войсках{149} .

Специалистами по борьбе с неприятельским шпионажем объявили себя многие штабные офицеры, никогда прежде не имевшие отношения к сыску. Это негативно сказалось на работе контрразведки. Новоиспеченным контрразведчикам всюду мерещились заговоры. При этом их бурная деятельность сопровождалась громкой саморекламой. Шум вокруг контрразведки во многом не соответствовал реальным ее успехам.

Непосредственное подчинение начальников контрразведывательных отделений генерал-квартирмейстерам и начальникам фронтовых, армейских и окружных штабов, на столы которых регулярно ложились сводки малодостоверные о борьбе со шпионажем, вело к тому, что высшее командование проникалось мыслью о царящем "шпионском разгуле".

Командующие армиями требовали все более решительных мер по искоренению шпионажа, на фронте и в тылу, выставляя поиск агентов и пособников врага в качестве первоочередной государственной задачи.

Приблизительно с 1915 года на волне шпионобоязни контрразведка стала быстро превращаться в орган политической полиции. Генерал Курлов, сам бывший жандарм, не видел в этом пользы. Наоборот, он писал: "Ужас состоял в том, что контрразведывательные отделения далеко вышли за пределы специальности, произвольно включив в круг своих обязанностей борьбу со спекуляцией, дороговизной, политической пропагандой и даже рабочим движением"{150} . Впрочем, этому и не следовало удивляться. Развал тыла, политическая нестабильность общества непосредственно влияли на способность армии к сопротивлению и руководители контрразведки, еще не сознавая масштабов грядущей катастрофы, реагировали на частные проявления кризиса.

По мере расширения круга обязанностей контрразведки более разветвленной становилась ее структура, рос штат сотрудников.

Например, за время войны Иркутское отделение контрразведки образовало свои постоянные пункты в Чите, Харбине и Омске, при штабе Омского военного округа. Омский пункт в 1915 году возглавил ротмистр Н.Я. Чихачев. В его подчинении состояло 8 чиновников и наблюдательных агентов. Зимой 1916 года их было уже 14{151} . В 1917 году рост сибирской контрразведки продолжался более высокими темпами. В штабе Омского округа родился план расширения сети контрразведывательных учреждений. Планировалось сформировать еще 5 пунктов в наиболее крупных городах Западной Сибири — Барнауле, Томске, Тюмени, Новониколаевске, Кургане и еще больше увеличить штат сотрудников.

В итоге, осенью 1917 года только в Омском контрразведывательном отделении числилось 43 сотрудника{152} . Напомним, что в 1911 году Иркутская контрразведка, прикрывая всю Сибирь, располагала лишь 16 служащими.

Разумеется, при столь резком увеличении численности сотрудников контрразведки, и речи не было о сколько-нибудь серьезных требованиях к уровню их профессиональной подготовки.

Зимой 1916 года в империи начался почти неуправляемый процесс роста контрразведывательных отделений. Этот рост определялся уже не реальными потребностями армии и страны, а внутренней динамикой самого процесса. С увеличением числа сотрудников контрразведки ширился круг их обязанностей, для выполнения которых требовались все новые сотрудники. Этот процесс достиг апогея уже в армиях белогвардейских правительств периода гражданской войны{153} .

С 1917 года контрразведка постепенно превращалась в многочисленное и весьма людное учреждение. Она начала жить собственной, независимой от армии жизнью, не признавая, как сетовал генерал Курлов, "никакого подчинения" и игнорируя "не только гражданскую администрацию, но и военных начальников"{154} . Несколько нарушая границы данного исследования, отметим, что после Февраля 1917 года Временное правительство оказалось не в состоянии осуществлять контроль за деятельностью контрразведывательных учреждений. Так, утвержденное правительством 17 июня 1917 года "Временное положение о правах и обязанностях чинов сухопутной и морской контрразведывательной службы по производству расследований" дозволяло прокурорам окружных судов присутствовать при производимых контрразведкой арестах, допросах и т. д., но запрещало вмешиваться в ход расследования"{155} .

Итак, росла шпиономания, а в ее тени плодились контрразведывательные учреждения, раздувались амбиции их руководителей. Но ведь шла тяжелейшая война. Неужели агентура противника существовала только в воображении военных и политиков? Отнюдь.

4. Разведслужбы Германии и Австро-Венгрии в войне с Россией

После открытия военных действий естественным образом

увеличилось число способов ведения разведки. Непосредственное соприкосновение противоборствующих армий позволило самим войскам принять участие в разведывательной работе, открыло возможность использования технических средств разведки, применение которых в обстановке мирного времени казалось невозможным. На фронте сведения о противнике получали с помощью войсковой разведки, опроса пленных, из захваченных во вражеских штабах документов, в результате радиоперехвата и подслушивания телефонных разговоров, из данных авиаразведки{156} .

Фронтовая разведка не составляла особой трудности ни для армий Центрального блока, ни для русских войск.

В период войны продолжали функционировать каналы поступления информации мирного времени: военные атташе (но теперь — только в нейтральных странах), тайная агентура, анализ прессы и литературы, секретные командировки офицеров за границу, разведывательная работа дипломатов и т. д.{157} . Таким путем во время войны велась глубокая разведка государств противника.

Тайная агентура являлась главным средством как фронтовой, (тактической), так и глубинной (стратегической) разведки.

С началом войны многократно возросло количество людей, привлеченных австрийской и германской разведкой к агентурной работе, против России. Например, Австро-Венгрия в течение четырех военных лет пользовалась услугами почти 2000 агентов, из которых к 1918 году на службе оставалось не более 600. Помимо этого, почти 2500 офицеров и чиновников эпизодически участвовали в работе органов агентурной разведки{158} .

Источником регулярного пополнения агентуры австро-венгерской и германской разведок служили украинские, польское и финское националистические движения и организации.

Сторонники отделения Финляндии от России, в предвоенные годы делавшие ставку на русское революционное движение, теперь окончательно связали все свои надежды с победой Германии. Этому способствовала и целенаправленная германская агитация. В ноябре 1914 г. на юге Финляндии подпольно была распространена изданная немцами прокламация с призывом: свергнуть "русское иго" при помощи Германии, которая "твердо решила… вернуть… краю политическую свободу и самостоятельность". Финнов призывали "гнать русских варваров"{159} .

В 1915 году на территории Финляндии началась запись добровольцев для обучения в германских военных школах. Осенью и зимой 1915 года была организована нелегальная переброска волонтеров из Финляндии через Швецию в Германию. Среди финской молодежи оказалось немало желающих выступить с орудием против России. Только в октябре 1915 года подпольные вербовочные центры сумели переправить в Германию 300 человек, а в январе 1916 года — около 1000{160} .

Под Гамбургом была открыта специальная военная школа для финнов — Локштедтский лагерь. Там в 6 учебных ротах под командой немецких офицеров более 2 тысяч финнов проходили курс 8-недельной боевой подготовки. Цель функционирования школы — формирование контингента опытных в военной доле людей, которые после возвращения в Финляндию могли бы выполнять роль организаторов вооруженного восстания в тылу русских войск, руководителей диверсионных групп. Часть курсантов возвращалась для исполнения шпионских заданий и ведения антирусской агитации.

Непосредственно в Финляндии русские власти к февралю 1916 года задержали 32 участника финского подполья. Финляндское жандармское управление вело розыск еще 290 человек, на которых имелись свидетельские показания{161} .

Германское командование вело пропаганду национализма среди русских военнопленных. Русские были изолированы от украинцев, поляков и мусульман.

Австрийская и германская разведки пытались использовать на агентурной работе польских и кавказских националистов.

Особые надежды немцы возлагали на тех пленных украинцев, которые изъявили желание помочь Германии создать "свободную Украину". После соответствующей подготовки этих людей в качестве "пропагандистов" и разведчиков переправляли через линию фронта в тыл русской армии{162} .

Конечно же, многие из них получали специальные задания австрийской и германской разведок.

Русское командование беспокоила растущая численность этой категории агентов противника. К 1916 году, как предполагали, на 4 — 5 тысяч пленных насчитывалось 100 — 150 сторонников украинского движения. С учетом огромного числа оказавшихся в германском плену российских военнослужащих, данное движение могло насчитывать тысячи участников, хотя далеко не все из них выполняли задания противника, а сразу же после перехода линии фронта являлись в ближайший русский штаб.

Российские подданные, согласившиеся работать на германскую или австрийскую разведку, проходили курс обучения в специальных школах. По сохранившимся архивным материалам можно установить наличие как минимум 7 разведшкол — Люблинская, Любишевская, Новогрудская, Станиславовская, Кукущинская и две Варшавские. В них готовили агентов для работы в прифронтовой полосе. Кроме того, в Румынии и Дании действовали ещё 3 учебных центра. Русская контрразведка сумела установить фамилии 298 лиц, прошедших курс обучения в этих школах{163} .

Подготовка агентов длилась не более трёх недель и включала в себя изучение способов ориентирования на местности, устройства железных дорог, стрелкового оружия, взрывных устройств и т. п. Контингент учащихся формировался преимущественно за счет военнопленных, мелких торговцев и лиц без определенных занятий{164} .

Агентам данного типа предстояло решать задачи наблюдательного и диверсионного характера. Так, бывшим курсантам Люблинской школы Устимаку и Марчинскому, командированным немцами за линию фронта, было поручено взорвать мосты в Замирье и в Столбцах, а при возможности — царский поезд. М. Цибульская была послана на разведку в Столбцы, Минск и Несвиж, Е. Невенгловская — в Бобруйск{165} .

8 декабря 1915 года начальник контрразведывательного отделения З-ей армии есаул Адамович сообщил Департаменту полиции, что по имеющимся у него сведениям, из Люблинской и Любишевской разведшкол были засланы в русский тыл 13 агентов, снабженных ручными бомбами "для порчи мостов"{166} .

Летом 1916 года Департамент полиции, ссылаясь на сведения, полученные из действующей армии, предупредил все жандармские органы о том, что "немцы и австрийцы, изощрявшиеся в изыскании самых утонченных приемов шпионства, в целях сделать его совершенно неуловимым для ведущих борьбу с ним органов, прибегают к комплектованию шпионских кадров детьми и подростками". 12 — 16 летних детей немцы насильственно вербовали в захваченных губерниях империи, затем, наспех обучив их в Варшавской школе, отправляли со шпионскими заданиями под видом беженцев в Россию{167} .

Подготовленные в прифронтовых разведшколах агенты способны были решать задачи тактической разведки (пригодны были для решения задач тактической разведки), район их действия был ограничен театром войны.

Крушение плана Шлиффена и, несмотря на успехи немецкого оружия, постепенное ухудшение военно-политического положения центральных держав привело германских стратегов к мысли о невозможности победы над Францией, Англией и Россией одновременно. Весной-летом 1915 года германское командование надеялось разгромить русскую армию и принудить Петербург к сепаратному миру с Германией. Главной задачей германской разведки на Восточном фронте было информационное обеспечение подготовки наступательных операций и организация стратегической разведки{168} .

Чтобы сформировать представление о верхних пределах напряжения, которое способно вынести Россия, германскому командованию понадобилась информация о состоянии её промышленности, транспорта, внутриполитической ситуации, настроениях общества. Добыть эти сведения могли только агенты, действовавшие в глубинных районах России. Если верить мемуарам полковника Николаи, лишь в 1915 году началась плановая перестройка работы германской разведки сообразно потребностям мировой войны.

Глубокая агентурная разведка велась Австро-Венгрией и Германией в России через граничившие с ней нейтральные страны — Швецию, Румынию (до 1916 года) и Китай. По мнению уже цитированного выше К.К. Звонарева эта работа осуществлялась "посредством военных атташе, посольств, консульств, различных коммерческих предприятий и специальных агентов"{169} . Резидентуры германской и австрийской разведок были созданы в Китае, Норвегии, Швеции, Дании, Голландии и Швейцарии. Германия имела разведцентры даже в Латинской Америке.

Исходным пунктом разведывательной работы "всех видов" против России была Швеция. Во-первых, через нее пролегал кратчайший путь из центра Европы в Россию, во-вторых, многие шведские политики симпатизировали Германии и последняя надеялась втянуть Швецию в войну с Антантой, в третьих, между Россией и Швецией в годы войны завязались тесные торговые отношения, сопровождавшиеся естественным ростом миграции населения, что легко было использовать для засылки агентов в русский тыл.

Значение этого канала переброски агентуры возросло осенью 1915 г. после того, как на Восточном фронте война приобрела позиционный характер. Роль тайной агентуры, как прифронтового тактического средства разведки, уменьшилась из-за трудности переброски агентов через боевые линии, поэтому возросла нагрузка на агентуру, действовавшую через Скандинавию и Румынию, до 1916 года сохранявшую нейтралитет.

Из Швеции операциями германской разведки руководили посол в Стокгольме барон фон Люциус и военный атташе майор Фредерици. Разведка Австро-Венгрии имела своим представителем в Скандинавии военного атташе полковника Штрауба. Его деятельность распространялась главным образом на Петербургский военный округ. За районом Одесского военного округа "наблюдал" майор австрийской разведки Ранд, военный атташе в Бухаресте{170} .

Русская контрразведка знала о том, что противник использует нейтральные государства для засылки агентуры в империю, но пресечь эту деятельность, сохраняя открытые границы, не могла. Например, в мае 1916 года ГУГШ оповестило МВД о том, что немцы выслали в Россию "большое число своих агентов, снабженных шведскими паспортами для производства покушений на заводах и агитации по возбуждению революционного движения". Жандармам предлагалось установить "самое строгое" наблюдение за всеми обладателями шведских паспортов{171} .

Германская и австрийская агентура действовала в основном на территории Европейской России как непосредственно связанной с фронтом. Здесь была сконцентрирована почти вся промышленность империи, большая часть населения, расположены главные центры управления государством и т. д. Кроме того, из Скандинавии элективное управление агентурой в районах России, удаленных от северных границ, вероятно, было невозможно и по техническим причинам.

Румыния, как трамплин для заброски агентуры центральных держав в Россию, играла второстепенное значение.

Все же, несмотря на это, русский Генштаб оповещал окружные штабы Азиатской России обо всех известных ему состоявшихся или ожидаемых забросках агентов из Швеции или Румынии, справедливо полагая при этом, что из правила возможны исключения.

Не добившись быстрой победы в Европе, Германия всеми средствами пыталась подорвать влияние стран Антанты и союзной ей Японии на Дальнем Востоке. Ареной борьбы и, одновременно, желанным для всех трофеем стал Китай. Используя прогерманские настроения части пекинских политиков и лидеров милитаристских группировок, Берлин подталкивал Китай к войне с Россией. В этом направлении энергично действовали германская дипломатия и разведка. Их активность нервировала российских дипломатов и пугала власти приграничных губерний.

Министр юстиции А.А. Хвостов, ссылаясь на донесения прокуроров Пограничного окружного суда и Иркутской судебной палаты за 1915 г., сообщал министру иностранных дел С.Д. Сазонову о том, что "преступная деятельность немцев в Китае, направленная на причинение всеми возможными способами ущерба военным и политическим интересам России..., ставит на очередь вопрос... о принятии мер борьбы с указанным явлением{172} . В частности, по мнению А.А. Хвостова, немецкая пропаганда способствовала дальнейшему понижению курса рубля, "крайне обесцененного ныне в Китае"{173} .

Русские дипломаты внимательно следили за действиями немцев в Китае. Так, из письма российского генерального консула в Шанхае действительного статского советника Гроссе посланнику в Пекине Крупенскому явствует, что консульство выполняло задачи "полицейского характера", заключавшиеся в надзоре за "преступными элементами русского подданства в Шанхае и лицами, участвующими в организации германского шпионажа"{174} .

Консулу в Шанхае помогали британский консул и военно-морской агент. Гроссе также подчеркивал, что местная китайская полиция, "идя навстречу моим законным требованиям", оказывала "посильное содействие к собиранию негласных сведений". Тайная разведка, которую совместно с французами и британцами вели в Китае российские консулы, выявила наличие многочисленной германской агентуры. Например, знали, что германский консул в Тянцзине осенью 1914 года имел в своем распоряжении 87 агентов внутреннего наблюдения, коим ежемесячно выдавали 600 долларов, оплачивались все их расходы по командировкам в другие города страны{175} .

Контрразведка штаба Иркутского округа выявила 8 германских агентов в 5 городах Северной Манчжурии{176} .

О главных направлениях работы германской агентуры в Китае дает представление добытая русской разведкой инструкция членам тайной диверсионно-разведывательной организации "Гунвэй Туан" (Общество нерушимой охраны), по всей видимости, сформированной германским консульством в Мукдене летом 1915 года. Инструкция предусматривала проведение широкомасштабной антирусской и антияпонской агитации среди китайцев, монголов и корейцев, а также диверсии на КВЖД, разрушение "военных учреждений", налеты на русские поселки и станции, террористические акты в отношении представителей русских властей, "нанесение повреждений" порту Владивостока{177} . Согласно инструкции, члены организации должны были распространять среди китайцев "слухи и толки", противодействуя сбыту японских товаров{178} .

Корейские члены организации должны были устраивать "интриги против русских, внушая взаимное недоверие русским и японцам"{179} .

Агитаторы в Северней и Южной Монголии обязаны рассказывать населению о нейтралитете Китая, мешая вывозу скота в Россию. Однако явное предпочтение отдавалось диверсионно-террористической работе.

Своеобразный "прейскурант" за услуги агентов, помещенный в тексте инструкции, позволяет судить о наиболее желательных для германцев формах и методах ведения тайной войны на Дальнем Востоке. Максимальное вознаграждение — от 10 до 30 тыс. марок — полагалось агенту за "сожжение интендантских складов, арсеналов, взрыв железнодорожного моста, военного судна". Оплачивались даже неудачные попытки. В пять тысяч марок оценивалась жизнь "важного русского генерала" или гражданского чиновника, за "успешную пропаганду" была предусмотрена награда агенту в две тысячи марок, а за "доставление секретных сведений о русских и японских войсках" — только 400 марок{180} .

Возглавлял организацию некий My Ли Цзинь, как предполагали русские, германский резидент в Мукдене, Русская разведка сумела выявить фамилии 24 членов "Гунвэй Туан". В основном это были китайцы, меньшую часть составляли монголы и корейцы.

Главным районом действий организации, судя по архивным документам, была Северная Манчжурия и русское Приморье, Сибирь либо не интересовала начальников "Гунвэй Туан", либо они сознавали границу своих возможностей.

По предположениям русских дипломатов германские консульства в Китае занимались шпионажем, готовили побеги военнопленных из Сибири, пытались организовать диверсии на КВЖД и даже намеревались "посредством распространения соответствующих воззваний и тайной агитации вызвать волнения народных масс в Сибири"{181} .

Вероятно, приписывая столь грандиозные планы германцам, русские дипломаты сознательно преувеличивали степень угрозы. Сгустив краски, они надеялись получить от правительства дополнительные средства на содержание консульств, при этом ссылки на происки Германии казались самым убедительным аргументом. Поэтому в данном случае военные были более объективны. Они выделяли три возможных направления деятельности германской агентуры на Дальнем Востоке и в Сибири: организация повреждений русских железных дорог, "возбуждение" Китая против России и закладка "передаточной сети" шпионажа в Манчжурии. Наиболее серьезной русские власти считали угрозу диверсий на линии Транссибирской магистрали, которая в годы войны приобрела особое значение для империи.

5. Меры, предпринятые русскими властями, для обеспечения безопасности Транссибирской магистрали

Русские фронты к концу 1914 г. поглотили предвоенные запасы оружия и боеприпасов. Отечественная промышленность не в состоянии была удовлетворить нараставшие потребности армии. Царское правительство обратилось за помощью к союзникам и начало размещать военные заказы в нейтральных государствах. Оружие, снаряжение и необходимые материалы для промышленности приходилось доставлять в Россию исключительно по морю. Между тем неприятельский флот перерешал главные и наиболее удобные морские пути. Блокада немцами Балтийского и турками — Черноморского морей фактически изолировала Россию от внешнего мира. Оставалась надежда на порты Белого моря и Тихого океана, то есть слабо оборудованный Архангельский и невероятно далекий от фронтов Владивостокский порты. Острословы сравнивали Россию с домом, окна и двери которого заколочены, так что хозяевам приходится общаться с внешним миром через печную и водосточную трубы{182} .

Под влиянием войны изменились основные направления грузопотоков по русским железным дорогам. Решающее значение приобрели три направления: 1 — из Донбасса к основным промышленным центрам страны — Москве, Петрограду и Прибалтийскому району — по этому направлению везли уголь и металл; 2 — железнодорожные линии, связывавшие центр с портами Северного моря, куда поступали оружие и снаряжение из Франции и Англии; 3 — Транссибирская магистраль, которая помимо продовольственных перевозок для армии обеспечивала доставку грузов из Японии и Северной Америки.

Объемы ввозимых товаров постоянно росли. Так, в 1914 году в Архангельск и Мурманск морем было доставлено 37,7 млн. пудов различных грузов, в 1915 году — 76 млн. пудов. Во Владивосток, соответственно, 25,6 и 62,7 млн. пудов{183} .

Увеличился и объем грузовых перевозок по северным и сибирским железным дорогам. На Архангельской линии пропускная способность была поднята с 70 вагонов в сутки (1913 г.) до 170 вагонов в 1915 году{184} .

Однако маломощная Архангельская узкоколейная дорога все равно не справлялась с перевозками. К 1 января 1915 года в Архангельске скопилось 20 млн. пудов невывезенного угля, 4 миллиона пудов других грузов и 3 тысячи автомобилей{185} .

После "перешивки" узкой колеи на широкую пропускная способность Архангельской дороги в мае 1916 года увеличилась до 400 вагонов в день, а в октябре — до 600 вагонов{186} .

На так называемых "железнодорожных выходах" из Сибири — на участках Екатеринбург-Пермь-Вятка, Вятка-Вологда — пропускная способность была повышена с 466 вагонов в сутки за 1913 год до 738 вагонов в 1915 году. Но и этого было мало. Во Владивостокском порту осенью 1915 года образовались залежи военных грузов, поскольку МПС вместо 160 требуемых вагонов ежесуточно выставляло только 114{187} . Чтобы снизить дефицит подвижного состава, русское правительство закупало в США товарные вагоны. Значительная часть военных грузов размещалась в только что прибывшие морем американские вагоны. В 1916 году по Транссибирской магистрали в Европейскую Россию проследовало 12 268 вагонов и платформ, заказанных в Америке.

Можно отметить важное изменение характера перевозок по сибирским дорогам. Они по-прежнему сохранили свое стратегическое значение, но если в предвоенный период их предполагалось использовать для переброски войск и снаряжения из центральных губерний России на Дальний Восток при возникновении угрозы войны с Японией, то теперь оказалось, что поток грузов шел в обратном направлении. Более того, именно из Японии в тяжелом 1915 году русская армия подучила наибольшее количество оружия — 481 тыс. винтовок. Для сравнения: Англия и Франция в этот же период переправили в Архангельск 197 тыс. винтовок{188} .

О степени интенсивности перевозки Владивостокских грузов по Транссибирской магистрали свидетельствует объем транзитных перевозок, осуществленных дорогами. Так, в структуре и грузовых перевозок Омской железной дороги в 1916 году транзит занял первое место и достиг 39% (134 млн. пудов) общего грузооборота, в том числе 22 млн. пудов являлись грузами "боевого назначения"{189} .

Таким образом, Транссибирская магистраль играла важную роль в снабжении фронта оружием и боеприпасами. Достаточно отметить, что за годы войны Япония продала России 635 тыс. винтовок, примерно столько же, 657 тысяч, поступило из Америки. В Японии были размещены правительственные заказы на 4760 тыс. снарядов для русской армии. Причем, японские фирмы, в отличие от американских, выполняли заказы своевременно и полностью{190} .

Кроме того, сибирские железные дороги перевозили хлеб в промышленные центры империи. Омская и Сибирская железные дороги, по существу, были дорогами "хлебовозными", так как перевозки зерна достигали 35% грузооборота. В соответствии с заявками правительственных органов формировались потоки перевозимых по железным дорогам Сибири хлебных грузов. В северном направлении вывозилось в среднем 68% хлеба, в западном — 3, в восточном — 29%. Подавляющее большинство хлеба, отправленного в северном направлении, предназначалось для рабочих уральских заводов. Также хлеб шел в Котлас и Архангельск, откуда его переправляли союзникам.

Столь напряженная работа северных и сибирских железных дорог не могла не привлечь внимание противника. Австрийская разведка задалась целью расстроить движение на участке Архангельск-Вологда, чтобы отрезать доступный флоту союзников порт от центра России.

Организация диверсионных актов на дороге была поручена австрийскому военному атташе в Швеции, полковнику Е. Штраубу, но все попытки взорвать полотно дороги окончились неудачей{191} .

В еще большей степени интерес Германии и Австро-Венгрии соответствовал выводу из строя Транссибирской магистрали. Русская разведка с начала войны стремилась (разрушить планы неприятеля относительно диверсий на магистрали) разрушить неприятельские планы диверсии на железных дорогах. Агенты разведки, выдавая себя за революционеров, готовых на все ради свержения монархий, начали устанавливать контакты с германскими спецслужбами. Им предстояло выяснить намеченные к уничтожению противником объекты на сибирских дорогах, а затем сорвать его замыслы.

В сентябре 1914 года агент германской разведки в Стамбуле, торговец Бернштейн, получил указание посольства найти в среде русских революционеров-эмигрантов людей, способных за крупное вознаграждение (50 000 рублей) осуществить взрывы трех железнодорожных мостов: через Волгу, близ Сызрани, через Енисей у Красноярска и моста на Круглобайкальской дороге. Отправившись в Италию, Бернштейн передал это предложение знакомому русскому революционеру Шарлю, который тут же дал согласие. На самом деле Шарль был одним из опытнейших агентов царской охранки, внедренных в среду политической эмиграции. Он познакомил Бернштейна со своим "товарищем" по партии", а в действительности жандармским подполковником Эргартом, и обе стороны приступили к выяснению деталей предстоящей операции. К ней под видом революционера-эмигранта был подключен еще один агент охранки, специально вызванный из Лондона, А. Литвин (вероятно, настоящая фамилия — Долин).

Чтобы выйти на германскую агентуру в России и предотвратить диверсии, охранка затеяла сложную игру с немецкой разведкой. 18 ноября 1914 года подполковник Эргардт в докладе заведующему заграничной агентурой Департамента полиции А.А. Красильникову предложил поддержать иллюзию активности "революционеров-диверсантов" и обеспечить доверие к ней со стороны германской разведки путем публикации в столичных газетах ложных сообщений о взрывах мостов без указания конкретного места, где якобы совершена диверсия. Это должно было стать доказательством того, что "дело начало осуществляться" и немцы "будут ожидать спокойно дальнейших событий, не сомневаясь в успехе, и не будут искать других средств к выполнению задуманного ими плана..."{192} .

Из-за ряда случайностей, намеченный жандармами план рухнул, главное — была утрачена связь Литвина и Шарля с Бернштейном. Однако Охранка надеялась, что не все потеряно.

11 мая 1915 года Литвин и Шарль явились в германское посольство в Берне, где их принял военный атташе полковник фон Бисмарк. Агенты сообщили ему, что осенью 1914 г. были командированы германской разведкой в Россию для осуществления диверсий на железных дорогах. Первую часть задания они якобы выполнили, в подтверждение показали французскую газету с описанием взрыва русского моста, "имевшего стратегическое значение"{193} .

Эта встреча оказалась неудачной для русских агентов. Литвин в донесении Красильникову писал, что во время беседы с лица полковника не сходила "тонкая ироничная улыбка". (Там же) Как явствует из документов Департамента полиции, немцы не поверили Литвину и Шарлю, а потому ограничились в дальнейшем постановкой перед ними совершенно незначительных задач{194} .

По версии американского писателя Р. Роуана, Литвин-Долин все же сумел переиграть немцев, уверив их в искренности своего желания "принять любое поручение, направленное против царя". Поскольку он уверял германскую разведку в том, что ему знакома каждая верста Сибирской железной дороги, то получил задание пробраться в Сибирь и уничтожить мост через Енисей. После чего Литвин-Долин смело отправился в Россию, где передал начальству полученные от германской разведки инструкции по организации диверсионных актов{195} .

Как бы то ни было, но русской разведке не удалось добиться главной цели — поставить под контроль планы германских диверсий на Транссибирской магистрали. Генштаб лишь еще раз убедился в том, что немцы активно ищут пути и средства для нанесения удара по магистрали, следовательно, принятые на сибирских дорогах чрезвычайные меры охраны не напрасны и нуждаются в дальнейшем совершенствовании.

Для германской разведки диверсии на сибирских дорогах были крайне желательной, но и трудновыполнимой задачей. Засылка диверсантов в Сибирь, а тем более транспортировка взрывчатки, были сопряжены с большими трудностями и имели мало шансов на успех. Легче было бы действовать с территории Китая. Линии Забайкальской и Уссурийской железных дорог находились в непосредственной близости от китайской границы, не говоря уже о проходившей по Китаю КВЖД. Это постоянно тревожило русских военных. Вероятно, под воздействием гнетущего ожидания, родилось предположение, что внезапно исчезнувший из Пекина в январе 1915 года германский военный атташе Вернер фон Папенгейм возглавил диверсионную группу, тайно отправившуюся разрушать КВЖД. Если эта экспедиция и существовала на самом доле, то к линии КВЖД она все равно не пробралась, поскольку никаких взрывов не последовало. Монголы предъявили русским властям восемь обгоревших трупов, утверждая, что это останки членов германской экспедиции. Летом 1915 г. ГУГШ решило, что гораздо удобнее отбросить сомнения и признать, что действительно, германская диверсионная группа продвигалась к линии КВЖД, но была уничтожена монголами. Специальный доклад ГУГШ о расследовании этого происшествия был представлен Николаю II{196} .

Русские власти ни на минуту не забывали о постоянной угрозе диверсий на Транссибирской магистрали, но им не удалось задержать ни одного диверсанта, и никакого представления о планах противника они по-прежнему не имели. Поэтому жандармы попытались выйти на потенциальных организаторов диверсий с помощью провокации.

В марте 1915 г. русская разведка перехватила письмо неизвестного китайца Лю Цзы Фына, адресованное начальнику "Гунвэй Туан" в Мукдене. Лю Цзы Фын без указания конкретного города, видимо, известного начальнику, сообщал, что "река скоро вскроется, в виду чего следует поспешить с приготовлением взрыва моста". Он предлагал нанять 20 лодок с 2-3 гребцами на каждой и открыть перевоз у железнодорожного моста. Именно так он собирался обмануть бдительность охраны и взорвать мост. От начальника организации Лю Цзы Фын требовал дополнительных сумм на подготовку диверсии{197} . Из письма было совершенно не понятно, какой мост и через какую реку намерен взорвать человек, скрывавшийся под именем Лю Цзы Фын. Вполне возможно, что все это представляло собой заурядную мистификацию, с помощью которой ловкач выманивал деньги у немцев. Тем не менее, жандармы отнеслись к этой информации очень серьезно. Дело было не в китайце, которого никто и не собирался искать, а в самом факте существования вражеской организации, угрожавшей железным дорогам империи.

Начальник жандармского полицейского управления КВЖД полковник Горгопа, регулярно посылавший в штабы Иркутского и Приамурского округов бездоказательные сообщения о якобы замышляемых немцами и китайцами диверсиях на дороге, теперь нашел подтверждение собственным страхам.

Под негласным наблюдением жандармов уже давно находился американский консул в Харбине Т. МО3ер. По сообщениям агентуры вокруг него сплотилась группа лиц, "оказывавших содействие бегавшим из Сибири германским пленным". Кроме того, из кабинета консула агенты выкрали 5 фотографий железнодорожного полотна, предполагая, что это снимки участков Транссибирской магистрали. Все это натолкнуло полковника Горгопу на "блестящую" идею объявить МО3ера главой германской тайной организации, готовящей диверсионные акты на сибирских дорогах. Правда, когда украденные у консула фотографии представили русским экспертам, те заявили, что снимки сделаны 5-6 лет назад, так как на них видна еще одноколейная дорога. К тому же сняты незначительные путевые постройки, а поэтому фотографии невозможно использовать при подготовке к диверсиям. Однако на эту "мелочь" жандармы постарались внимания не обращать, иначе рухнет вся задуманная операция. Чтобы "разоблачить" МО3ера, жандармы пошли на провокацию. Под видом бежавшего из Сибири немецкого офицера к консулу был подослан жандармский агент. После того, как МО3ер помог ему скрыться в Китае, русские власти, с подачи жандармов, потребовали удаления консула из полосы отчуждения КВЖД и арестовали сотрудничавших с ним русских подданных и китайцев{198} .

В Петрограде сообщение полковника Горгопы о ликвидации "группы злоумышленников" встретили радостно, как большой успех в борьбе с Германией. В то же время руководство военного ведомства и МВД было встревожено известиями о подготовке диверсий на Транссибирской магистрали. Магическое воздействие на генералов оказали найденные у консула фотографии. Они казались неопровержимым доказательством серьезной подготовки немцев к проведению диверсионной операции. Никто не пытался спокойно проанализировать события, проверить достоверность информации или выяснить, не явилось ли все это результатом жандармской провокации. Дело в том, что тревожная информация о готовящихся взрывах железных дорог поступала в правительство и иные органы постоянно и, главное, из различных источников.

В начале октября 1915 года начальник штаба Верховного главнокомандующего направил Министру путей сообщения следующую телеграмму: "Имеются сведения, что германцами прилагаются особые усилия для подкупа частных лиц, и особенно железнодорожных служащих Сибирской дороги, чтобы устроить подрыв сооружений, мостов, внести расстройство движения на предстоящее время усиленной перевозки грузов. Его Величество повелел сообщить Вам для усиления охраны, принятия мер надзора. Если бы обнаружились какие-либо признаки, виновные должны нести наказание в спешном порядке". 10 октября Главный комитет охраны железных дорог, обсудив этот приказ-предостережение, предложил особым комитетам дорог Сибирской магистрали еще раз пересмотреть меры охраны железнодорожных сооружений и объявить "во всеобщее сведение путем расклейки плакатов на видных местах" содержание статьи 226 Устава уголовного судопроизводства, по которой лица, совершившие "умышленное повреждение всех устройств, служащих для правительственного пользования" в полосе отчуждения дорог, подлежит военному суду"{199} .

На местах знали, что плакаты делу не помогут и решили просто увеличить воинскую охрану.

1 декабря 1915 года начальник Генерального штаба вновь напомнил всем об угрозе диверсии, предложив МИД принять "особые меры наблюдения" за всеми германскими организациями в Китае, чтобы предотвратить возможное покушение на Сибирскую магистраль{200} .

15 декабря министр внутренних дел А.Н. Хвостов официальным письмом предупредил Министра путей сообщения А.Ф. Трепова, как о не подлежащих сомнению фактах, что "на ближайшее будущее немцы намерены взорвать на Китайской, Забайкальской и Сибирской железных дорогах 4 моста и 8 важнейших железнодорожных пунктов". Хвостов подчеркнул, что фотографические снимки объектов диверсий ему вскоре будут доставлены. Вероятно, министр имел в виду те самые снимки, что были похищены у американского консула{201} .

Подлинность информации вновь ни у кого не вызывала сомнений. В верхах был приведен в действие механизм раскручивания очередной антишпионской кампании.

Начальник Владивостокского охранного отделения получил распоряжение сенатора Белецкого, товарища Министра внутренних дел, "не жалеть денег, завести широкую агентуру, организовать поимку злоумышленников"{202} .

В ответ начальник охранки просил прислать ему в помощь 34 агента Петроградского охранного отделения, в котором всего-то было 74 сотрудника. Департамент полиции согласился на эту жертву, невзирая на протесты петроградских жандармов. Начальник штаба Верховного главнокомандующего напомнил министру А.Н. Хвостову: "...Вашим Высокопревосходительством должны приниматься самые решительные меры по пресечению их (диверсантов — Н.Г.) действий, а виновные представлены военно-полевым судам"{203} .

Штаб Отдельного корпуса жандармов отдал распоряжение начальникам жандармских полицейских управлений Омской, Томской, Забайкальской и Восточно-Китайской железных дорог об усилении охраны Транссибирской магистрали "всеми возможными средствами". 5 января 1916 года штаб корпуса представил Департаменту полиции солидный перечень мер по охране магистрали. После полутора лет беспрестанного совершенствования системы охраны дорог трудно было изобрести что-либо новое кроме примитивного увеличения численности охраны и расширения круга обязанностей жандармов. Начальники ЖПУ предложили особым комитетам дорог увеличить количество охраняемых объектов, а жандармским унтер-офицерам приказали сопровождать поезда с военными грузами "для наблюдения за несением караульной службы воинским конвоем". В 9 пункте перечня мер жандармы нашли полезным включить такую предосторожность: "при скрещении на станциях пассажирского поезда с поездом военным с военным грузом пассажиры выпускаются только с одной стороны — в сторону станции". В пункте 16 говорилось: "Агентура в целях раскрытия готовящихся покушений направлена в среду железнодорожных служащих и пленных"{204} .

Вроде бы предусмотрели все. 7 пунктов из 18 предусматривали (предполагали) усиление надзора за находящимися в полосе отчуждения дорог подданными нейтральных государств, военнопленными, а также за всеми лицами, проживающими вблизи важных железнодорожных мостов.

Известия о диверсионных актах на западных дорогах будоражили фантазию сибирских особых комитетов при управлениях железных дорог. Круг потенциальных "злоумышленников", очерченный комитетами, становился вес шире. Еще летом 1915 года под влиянием новой волны антинемецких настроений Особый комитет при управлении Омской железной дороги узрел серьезную опасность даже в том, что 11858 немцев живут в 64 колониях и хуторах вдоль линии дороги. По мнению Особого комитета "немцы эти... имеют наблюдение за совершающимися перевозками и по отличительным знакам на вагонах могут даже знать, в коих — взрывчатые грузы". Никаких серьезных оснований для обвинения немецких колонистов в подготовке диверсий не было, но Особый комитет это не смутило. Он постановил: "считаясь с возможностью проявления ими (немцами — Н.Г.) каких-либо действий к нарушению правильности и безопасности движения поездов", просить командующего войсками округа о "производстве внезапных обысков" в немецких колониях, чтобы выяснить: нет ли там заготовленной взрывчатки и "предметов, могущих послужить к покушению на безопасность движения поездов"{205} . Спустя два месяца, так и не дождавшись позволения обшарить немецкие поселки, Особый комитет еще раз, заручившись поддержкой командира V ополченческого корпуса генерал-лейтенанта Аникеева и начальника охраны дороги полковника Мунгалова, вернулся к этой идее, но вновь не добился своего.

Несмотря на принятые меры, никаких злоумышленников на хуторах не обнаружили. Скорее всего, их и не было, но даже в том случае, если какие-либо глубоко законспирированные группы готовили диверсионные акты на железнодорожной магистрали, то реализовать их в виду принятых властями мер, все равно не могли. Пожалуй, в этом-то побочном для контрразведки результате и заключалась главная польза всей проведенной властями работы.

В Генеральном штабе одинаково верили любой информации о готовящихся противником диверсиях. Исходили при этом, видимо, из рассуждения: лучше переоценить опасность, чем ее недооценить.

Вероятно, в деле контрразведки, борьбы с невидимым противником как нигде более, велика опасность подмены реальности фантазией. Во время войны офицерское честолюбие рождало желание отличиться, получить награду, продвинуться по службе, а для этого нужно было решительными действиями обратить на себя внимание начальства.

Все сгорали от нетерпения что-нибудь раскрыть, кого-нибудь обезвредить.

Решил продемонстрировать свою бдительность и штаб Омского военного округа, сообщив ГУГШ о раскрытом им заговоре.

В январе 1916 года начальник штаба Омского округа представил генерал-квартирмейстеру ГУГШ рапорт об очередной неудавшейся попытке противника расстроить движение на Транссибирской магистрали.

Осужденный на поселение в Енисейской губернии сын статского советника Евгений Фридрихс сообщил полиции о том, что "следовавший с ним этапным порядком в поезде" сосед по купе пленный поручик 1-го Баварского егерского полка Гейгер неоднократно говорил об озабоченности германского правительства "изысканием способов затруднить подвоз боевого снаряжения нашей армии из Японии и Америки". По словам Гейгера, существовала тайная организация с центром в Манчжурии, ставившая себе целью уничтожение крупных железнодорожных мостов на Сибирской и Забайкальской железных дорогах{206} .

В Генеральном штабе расценили эту малодостоверную информацию, скорее похожую на плод фантазии, как еще одно подтверждение наличия "германских злоумышлеников" против Сибирской магистрали. 7 февраля 1916 года начальник Генштаба генерал от инфантерии Беляев даже счел нужным сообщить командующим Казанским, Иркутским и Приамурским округами о разглагольствованиях пленного лейтенанта. Очевидно, что фронтовой офицер невысокого ранга не мог быть посвящен в секреты германской разведки, но если это было и так, то вряд ли он стал бы выбалтывать их первому встречному (случайному попутчику). Скорее это были либо досужие размышления молодого офицера, из-за дорожного безделья возомнившего себя важной персоной, либо весь диалог с пленным выдумал сам Фридрихс, рассчитывавший "патриотическим" доносом заручиться расположением властей и облегчить свою будущность ссыльнопоселенца.

За время войны в рамках отношений ГУГШ и окружных штабов сформировался их особый стиль взаимного дезинформирования. Центру периодически требовался предлог для того, чтобы привлекать повышенное внимание округов к охране железных дорог. Окружные штабы, продемонстрировав свою бдительность и усердие, поставляли в столицу сфабрикованные доказательства активности противника в глубоком тылу. На основании полученной информации ГУГШ, в свою очередь, строго предписывал окружным штабам усилить охрану дорог. По прошествии некоторого времени, округа, увеличив стражу на дорогах, вновь слали в ГУГШ вести о якобы готовившихся диверсиях и опять получали строгие предписания усилить бдительность, со ссылкой на полученные от одного из окружных штабов сведения. Так могло длиться без конца. Главное — это устраивало всех. Штабы военных округов получали возможность периодически привлекать к себе внимание центра, поддерживая иллюзию присутствия постоянной угрозы далеким от фронта губерниям империи. ГУГШ регулярно получал от округов необходимую аргументацию своим однообразным циркулярам.

Вот и штаб Омского военного округа в ответ на свое январское донесение получил 3 марта 1916 года из генерального штаба шифрованную телеграмму с сообщением: "…вновь получены сведения о том, что наши противники не оставляют мысли о взрыве мостов в тыловом расположении наших войск…"{207} . Омскому штабу спустили из центра в несколько обезличенной форме ту информацию, которую двумя месяцами ранее он отправил центру.

7 апреля Департамент полиции прислал омским жандармам циркуляр следующего содержания: "в виду вновь полученных указаний на принятие немцами через своих агентов мер к взрывам и порче железных дорог, мостов и т. п. сооружений военного характера,... (Департамент — Н.Г.), просим Вас озаботиться установлением самого строгого наблюдения за появившимися вблизи означенных сооружений подозрительными лицами"{208} .

Скорее всего, за этими "подозрительными лицами" и без напоминаний следили, уже хотя бы потому, что они привлекли к себе внимание, однако, что-то нужно было приказать!

Материальным воплощением страхов, вызванных постоянным ожиданием диверсий противника, стало регулярное увеличение численности охраны сибирских железных дорог. Если на 24 января 1915 года охрану дорог в пределах Омского военного округа, т. е. Западной Сибири, несли 550 человек, то к началу октября на станциях и разъездах Омской дороги (без учета охраны постов) были размещены 1900 солдат. Примерно столько же охраняли сооружения Томской (до 1 января 1915 г. — Сибирской) железной дороги{209} .

На крупных мостах охранная команда состояла в среднем из 100-120 рядовых и унтер-офицеров. Мост через Иртыш охраняли 130 человек, через Обь — 148.

Каждое сообщение ГУГШ о грозящем покушении неприятеля на "целостность" железных дорог сопровождалось требованием усилить меры защиты. Сибирские власти с готовностью выполняли эти просьбы, полагая, что их суть сводится к механическому увеличению числа охранников. 12 октября 1915 года особый комитет при управлении Томской дороги, получив очередную телеграмму ГУГШ, решил установить 4 дополнительных дозора на "деповских" станциях — и на 9 станциях "коренного водоснабжения", для чего V ополченческий корпус выделил 458 ратников{210} .

Через два дня командующий Омским военным округом приказал выставить "независимо от существующей" охрану на всех остальных мостах, станциях и разъездах{211} .

Особые комитеты при управлениях дорог каждый месяц уточняли старые и вводили новые правила охраны, все более погружаясь в мелочную детализацию надуманных мер предосторожности. Об очередных нововведениях доносили штабу округа и Главному комитету по охране железных дорог империи. Таким образом, создавалась видимость беспрестанного приращения бдительности, хотя все сколько-нибудь полезные меры охраны были приняты еще в первые месяцы войны.

Кажется невероятным, но при наличии огромной "охранной" переписки ни штаб Омского военного округа, ни Главный комитет не имели ясного представления о том, как организована охрана (защита ) сибирских дорог. Например, осенью 1915 года командующий войсками Омского военного округа генерал от кавалерии Сухомлинов приказал ввести на западносибирских дорогах новые, более элективные меры охраны, подобные тем, что были установлены командующим Иркутским округом генералом Бухольцем на Забайкальской и части Сибирской дорог.

Изучив инструкцию генерала Бухольца, члены Омского и Томского особых комитетов ничего нового для себя не обнаружили. Начальник Омской дороги обиженно пометил на полях инструкции: "все указанные здесь мероприятия давным-давно введены..."{212} .

6 января 1917 года отдел генерал-квартирмейстера ГУГШ шифрованной телеграммой на имя начальника штаба Омского военного округа известил о том, что по полученным агентурным сведениям германцами вновь предприняты попытки "порчи" Сибирского пути. Предположительными объектами диверсий должны стать мосты через Тобол у станции Курган, Иртыш у станции Омск, Обь у станции Новониколаевск и Енисей у Красноярска"{213} 16 декабря Особый комитет Омской дороги по требованию и. о. начальника штаба округа генерала Таубе в соответствии с телеграммой ГУГШ в очередной раз сел обсуждать меры безопасности. Члены комитета были в затруднении: что же еще можно предпринять и усовершенствовать? Кажется, все мыслимые указания на этот счет уже были преподаны. Однако выход нашли. Кондукторским бригадам было предложено осматривать крыши вагонов, а станционным служащим — обращать внимание на наружный вид багажа пассажиров" в целях воспрепятствования к провозу взрывчатых грузов и машин"{214} . И, чтобы уж совсем успокоиться, Особый комитет на 16 предмостных станциях 8 самых крупных мостов разместил 384 ратника для осмотра поездов"{215} .

Проводя колоссальную работу по организации охраны Транссибирской магистрали, власти сами же ставили под угрозу безопасность железных дорог, привлекая к их обслуживанию военнопленных.

До войны и в первые ее месяцы, сама мысль об использовании труда пленных солдат противника в полосе отчуждения железных дорог казалась чудовищной нелепостью. 30 сентября 1914 г. командующий Омским военным округом приказал начальникам гарнизонов" иметь за всеми военнопленными, в особенности за офицерами, строжайший надзор". По мнению командующего, главное — не позволять пленным приблизиться к железной дороге: "Воспрещаю пленным подходить к железнодорожным путям ближе одной версты, появляться на вокзалах и всех дорожных сооружениях, виновных немедленно арестовывать и под конвоем отправлять на гауптвахту".

Однако администрация дорог имела свой взгляд на эту проблему и тайком от штаба округа начала использовать бесплатный труд пленных на разгрузке вагонов. Узнав об этом, начальник штаба Омского округа 13 ноября 1914 г., официальным письмом напомнил управлениям Сибирской и Омской дорог о "воспрещении командующим допуска военнопленных ко всякого рода работам в полосе отчуждения"{216} .

Строгости держались недолго. К декабрю 1914 г. военные дрогнули и пошли на уступки железнодорожникам. "В виде исключения" командующий позволил допустить пленных к погрузочным работам на станции Тура{217} . Сибирские железные дороги постоянно нуждались в массе людей для ремонта и очистки пути, земляных и погрузочных работ и т. п. Обычно дороги нанимали сезонных рабочих из крестьян расположенных вблизи линии деревень. Транссибирская магистраль пролегала по малонаселенным местам, и найти свободные рабочие руки было трудно. Особенно обострилась эта проблема во время войны, когда после ряда мобилизации мужское работоспособное население сибирских деревень значительно уменьшилось. Дороги попали в трудное положение. Оставшиеся в деревнях крестьяне не хотели оставлять хозяйство ради мизерного заработка.

Осенью 1914 года, чтобы хоть как-то помочь Омской дороге, Степной генерал-губернатор выделил 1200 солдат для выполнения ремонтных и погрузочных работ. Железнодорожники знали, что это временная мера, и настаивали на массовом привлечении пленных к подсобным работам. Командующий округом, видимо понял, что использование солдат запасных полков в качестве батраков приносит больше вреда армии (падение дисциплины, сокращение сроков боевой подготовки), чем пользу для дорог, поэтому в январе 1915 года согласился выделить управлениям Омской и Томской дорог несколько сот пленных.

Не только сибирские, но и все дороги России стремились заполучить в свое распоряжение военнопленных. Разгоревшийся осенью 1914 года в Петрограде спор между МПС и военными о целесообразности использования труда военнопленных на железных дорогах, зимой 1915 г. закончился победой железнодорожников.

Как уже отмечалось, с началом войны Генштаб разделил пленных на две категории: "лояльных" по отношению к России и "враждебно к нам настроенных". К "лояльным" причислили пленных славян, "враждебными" России считались все немцы и венгры. Исходя из этого, военные решили, что МПС может выделить только немцев, так как почему — то были уверены, что вблизи железных дорог они будут находиться под строгой охраной, а "дружественные нам элементы" должны отправиться на сельскохозяйственные работы. На практике оказалось, что надежно охранять пленных во время работы одинаково невозможно как в деревнях, так и на железных дорогах. Поэтому управления дорог требовали им славян, так как признавало "допуск на работы в полосе отчуждения немцев и венгров в виду необходимости особенно тщательного надзора... и трудности осуществления такового, угрожающим безопасности движения и, безусловно неприемлемым". Особый комитет Омской дороги уговаривал военных: "... при наличии в районе Омского военного округа свыше 150 тыс. военнопленных славян, выделить из них на железную дорогу 5500 человек не представит затруднений"{218} .

В конце концов, Омская дорога получила нужный контингент славян и попыталась летом 1915 года выпросить еще 2 тысячи для ремонтных работ. Железнодорожники уверяли, что без помощи пленных не смогут обеспечить безопасность движения и подготовить рельсовые пути к зимней эксплуатации.

Производственные проблемы временно заслонили важный вопрос: а кто же будет охранять тысячи пленных солдат противника, круглосуточно находящихся на линии стратегических дорог? Военные отказывались "за недостатком нижних чинов". Поэтому в начале июля 1915 года МПС, напуганное сообщениями Генштаба о готовящихся немцами диверсиях на сибирских дорогах, предложило управление Омской дороги отказаться от применения труда пленных{219} .

Однако дорога уже не в состоянии была бы нормально функционировать, лишившись разом без малого шести тысяч рабочих. Железнодорожное начальство согласилось взять на себя организацию охраны пленных, лишь бы их не отняли. В действительности же ни Омская, ни Томская дороги не имели такой возможности. Не было ни денег на найм 800 стражников, ни желающих за мизерное жалование караулить пленных. Мобилизации вытянули из сибирских деревень молодёжь, а сумевшие уклониться от военной службы, как правило, имели более существенные заработки"{220} .

Железнодорожное начальство видело только один выход: возложить надзор за пленными на ремонтных рабочих и артельных старост, выдав им оружие{221} .

К осени 1915 года на Омском участке Транссиба — от Челябинска до Новониколаевска работали около 7 тысяч военнопленных. По сути, охрана этой армии была номинальной, а сами пленные фактически перешли на положение обычных ремонтных рабочих. Военное и железнодорожное начальство путались в собственных запретах. С одной стороны, пытаясь подчеркнуть несвободное положение пленных рабочих, вводили запреты на их пребывание вблизи дорог, а с другой, — передав им функции обычных работников, создавали ситуацию, противоречащую действовавшим запретам. Так, пленные, выполняя работы по расчистке и ремонту путей, должны были постоянно передвигаться по линии и не всегда свободный десятник, который мог их сопровождать. В то же время администрация дорог требовала от начальников станций и разъездов "не допускать военнопленных в станционные здания, на перроны и железнодорожные пути{222} . Пленные солдаты, пользуясь двойственностью своего положения, свободно разъезжали в поездах и без конвоя, и без билетов.

Штаб Корпуса жандармов предоставил жандармским управлениям право налагать на военнопленных дисциплинарные взыскания согласно тому порядку, который применяется в отношении подчиненных сему начальству нижних чинов"{223} . Жандармские унтер-офицеры должны были задерживать всех пленных, появлявшихся у станций. Никто не хотел и не выполнял эту бесполезную работу.

Командующий Омским округом генерал Сухомлинов после инспекторской поездки по Транссибирской магистрали в приказе войскам округа 15 сентября 1915 года отмечал: "… по линии дороги видел много пленных, которые в одиночку и группами бродят без всякого досмотра..." Генерала поразила увиденная на одной из станций картина: немецкий солдат с трубкой во рту, держа руки в карманах шинели, спокойно прогуливался вдоль состава, а стоявший рядом жандарм "совершенно безучастно" смотрел на него. И это невзирая на самого командующего округом, постоянно требовавшего сажать под арест всех пленных, оказавшихся на станции без конвоя!{224} .

Генерал пригрозил жандармам и железнодорожникам: "...если подобные недопустимые явления будут повторяться впредь, я вынужден буду совершенно снять пленных с работ на железной дороге".

Штаб Корпуса жандармов со всей России получал сведения о "бродящих без надзора" по железным дорогам пленных. Это, по мнению штаба, ставило под угрозу целостность сооружений и непрерывность движения на дорогах, поскольку пленные вполне могли организовать диверсии. К тому же военнопленные могли в такой ситуации "оказывать услуги неприятельскому шпионажу".

В феврале 1916 года Петроград попытался внести ясность в окончательно запутанный вопрос о том, кто и как должен охранять пленных на железных дорогах, а следовательно, предохранять дороги от покушений со стороны бывших солдат противника. Жандармское ведомство распределило ответственность следующим образом: Общее руководство охраной пленных на дорогах возложено на жандармские полицейские управления полезных дорог, но поскольку "нижние чины управлений, будучи переобременены… своими обязанностями... и непосредственно участия в самой охране военнопленных принять не могут, следовательно, таковые всецело возлагаются на вольнонаемную железнодорожную стражу"{225} . В апреле 1916 года Главный комитет по охране железных дорог, спустя почти полтора года с начала использования на объектах МПС труда пленных, наконец, официально "преподал" особым комитетам цели охраны: "Вблизи железнодорожных магистралей — "ограждение путей от возможных со стороны военнопленных покушений", вдали — "предупреждение побегов"{226} .

Эти требования на практике были невыполнимы. Например, Омская дорога имела всего 460 стражников, занятых в основном охраной складов. Поэтому, невзирая на распоряжения центра, управление дороги по-прежнему охрану пленных возлагало на ремонтных рабочих. По оценке самого комитета при управлении Омской дороги подобный вариант окарауливания был вполне надежен, так как с пленными "никаких недоразумений не возникало"{227} .

К 1916 году Петроград фактически утратил контроль за реализацией мер безопасности на железных дорогах. Каждое управление самостоятельно разрабатывало способы охраны пленных. МПС в январе 1916 года попыталось унифицировать меры охраны и по-возможности сократить на отдельных стратегически важных дорогах использование труда пленных. Управление железных дорог МПС потребовало от особых комитетов казенных дорог немедленно сообщить: признают ли они возможным с точки зрения обеспечения охраны пути и сооружений "дальнейшее оставление на путевых работах военнопленных"{228} . Чтобы не дать министерству повода усомниться в надежности системы охраны дороги и не лишиться из-за этого дешевой рабочей силы, управление Омской дороги спешно заверило: "...за время нахождения на работах, военнопленные никаких враждебных действий не проявляли"{229} .

Трудившиеся бок о бок с военнопленными русские рабочие в охранники не годились, да и сам характер работ исключал строгий надзор за иностранцами. Он существовал только в отчетах железнодорожного начальства. Постепенно между пленными и русскими рабочими стиралась всякая разница. Отработав год или более на дороге, военнопленные уже не вызывали к себе какого-либо повышенного любопытства окружающих или недружелюбия. К пленным привыкали, в них нуждались, а потому особенно к ним никто не придирался.

Контингент "пленных-железнодорожников" был пестрым по национальному составу. Например, среди 2506 военнопленных, прикрепленных к Омской железной дороге, в марте 1916 года были представители 11 национальностей: 827 чехов, 573 поляка, 264 словенца, 212 румын, 42 венгра и т. д.{230} . При отборе пленных для обслуживания железных дорог не выдерживались даже формальные критерии "благонадежности": обязательная принадлежность к православию и "славянской расе". В еще меньшей степени власти способны были распознать отношение каждого военнопленного к России. Тем более что с 1916 года на дорогу не отбирали, как еще в 1915 году, а принимали всех, кого выделяло военное начальство. Российские министерства отчаянно боролись за то, чтобы получить как можно больше пленных в свое распоряжение. В 1916 году самый крупный контингент пленных получило Министерство земледелия — 57,4% общего их числа, Министерству торговли и промышленности выделили 17,9%. МПС заполучило только 140680 человек (12,6%), что было намного меньше требуемого дорогами числа пленных. Летом 1916 года Омская дорога, несмотря на все старания и просьбы, вместо требуемых ей 7 тыс. пленных получила только 3500, поскольку все прочие военнопленные были распределены между другими министерствами. Решением Совета Министров теперь все прибывавшие с фронта партии пленных немедленно направлялись на сельскохозяйственные работы. Таким образом, отбор "благонадежных" вести было некогда; сохранить бы тех, кого дали.

Бедственное состояние железнодорожного транспорта и хроническая нехватка рабочих лишали актуальности вопросы защиты дорог от покушений неприятеля и делали единственно значимой проблему "выживания" дорог, МПС готово было на все, лишь бы сохранить работоспособность транспортной сети. Поэтому принимались решения, явно противоречившие всем правилам обеспечения безопасности железных дорог в военный период.

Осенью 1916 года Главный комитет по охране железных дорог приступил к обсуждению вопроса о допуске военнопленных к работам в железнодорожных мастерских. Еще за год до этого Комитет счел преступлением даже краткое пребывание пленных в мастерских, но теперь надвигавшаяся катастрофа российского транспорта заставила забыть о всякой осторожности. Инженер Управления железных дорог МПС статский советник Ф.К.Ясевич в докладе Главному комитету сообщил о том, что на всех дорогах не хватает мастеров для ремонта паровозов и общая потребность в таких работниках достигла 10 тысяч человек. Единственный способ разрядить ситуацию — принять на работу в мастерские пленных.

4 сентября 1916 года шифрованной телеграммой МПС разрешило управлениям дорог привлекать военнопленных славян к работам в железнодорожных мастерских{231} .

Члены главного комитета понимали, что следует хотя бы формально напомнить о бдительности. Жандармы предложили всем особым комитетам дорог самостоятельно выработать правила наблюдения за пленными, которые "исключили бы всякою для них возможность оказывать услуги неприятельскому шпионажу, вести вредную агитацию и производить умышленную порчу станков и инструментов". По мысли Главного комитета, управления дорог обязаны были внушить русским рабочим "необходимость содействия с их стороны в деле охраны… от покушений, агитации и попыток шпионажа"{232} . Эти вконец затасканные штампы были всего лишь словесной мишурой, прикрывавшей откровенное предложение МПС российским дорогам отказаться от принятых ограничений в отношении военнопленных. Большинство дорог включилось в игру центра. Особый комитет при управлении Николаевской железной дороги ходатайствовал о допуске 200 пленных рабочих в паровозные мастерские, так как территория их окружена забором, значит, пленные не разбегутся.

На Сызрано-Вяземской дороге наблюдение за пленными поручили мастеровым, предупредив последних, что иностранцев нельзя допускать к двигателям, электростанциям и поворотным кругам. Было ясно, что оговорки носят лишь формальный характер и на деле, попав в мастерские, пленные обретут ту же свободу передвижения, что и русские рабочие. Следовательно, всякий надзор за пленными будет исключен.

Омская дорога, хотя и испытывала нужду в мастеровых, отказалась от предложенного МПС варианта, сославшись на отсутствие квалифицированных рабочих среди пленных славян и "крайнюю затруднительность надзора за ними в мастерских"{233} .

Упрямство руководства дороги в действительности объясняется опасениями спровоцировать вспышку недовольства русских рабочих, и без того раздраженных низкими заработками и тяжелыми условиями труда.

К началу 1917 г. широкое использование труда пленных на железных дорогах самым естественным образом вошло в противоречие со всеми предписаниями и инструкциями по обеспечению безопасности транспортной системы. Как представляется, если бы германское или австрийское командование сумело переправить в Сибирь достаточное количество взрывчатки и опытных агентов-организаторов, то найти среди тысяч военнопленных добровольцев и затем с их помощью осуществить диверсии на Транссибирской магистрали было бы вполне возможно.

Итак, диверсий на сибирских дорогах во время войны противник не осуществил. В чем причина? Ведь германское командование прекрасно понимало, что нарушение перевозок по Транссибирской магистрали серьезно ослабило бы русский фронт. Вероятно, причин несколько. Во-первых, колоссальная удаленность магистрали от линии фронта затруднила подготовку диверсий; во-вторых, операции русской контрразведки сузили круг потенциальных исполнителей диверсионных заданий противника; в-третьих, многочисленность военных караулов и постоянное совершенствование системы охраны железных дорог, очевидно, смогли компенсировать низкое качество охранной службы.

6. "Бой с тенью" или работа сибирской контрразведки

Китай, в отличие от Швеции, не стал базой активных операций германской разведки против России. Этому препятствовала энергичная работа русских и союзных представителей в самом Китае, а также постоянное давление на Пекин со стороны правительств Антанты с требованиями пресечь деятельность немецкой агентуры. Наконец, большую роль сыграла осторожная политика самого Пекина до лета 1917 г., формально отказывавшегося принять чью-либо сторону в мировой войне, но вынужденного при этом считаться с желаниями своих могучих соседей — России и Японии.

В общем, германская разведка была заперта в Китае и не могла "дотянуться" до Сибири из Европы.

Впрочем, с осени 1914 года державам Центрального блока уже и не нужна была разветвленная агентурная сеть в Азиатской России. Накануне войны ее существование было оправдано желанием Германии и Австро-Венгрии (она была необходима, чтобы своевременно) определить начало и масштабы мобилизации, изучить пропускную способность железных дорог, объем людских и материальных ресурсов, имевшихся в Сибири. Именно в предвоенный период противникам России важно было узнать сроки мобилизации сибирских корпусов, начало и темпы их переброски к западным границам.

После отправки на фронт первоочередных дивизий Сибирь, не имевшая тогда мощной промышленности, выпадала из числа главных объектов германской разведки. Разведслужбы Центрального блока сконцентрировали внимание на Европейской России. Итак, с началом войны угас разведывательный интерес противника к Сибири.

Единственная здесь желанная цель германской разведки — Транссибирская магистраль была недостижима.

Следить за общей политической ситуацией Азиатской России Германия и Австро-Венгрия могли самыми различными способами, не требовавшими наличия там стационарной агентурной сети. Например, нужную информацию могут собирать агенты-наблюдатели из подданных нейтральных государств, путешествовавшие по Сибири под видом бизнесменов, корреспондентов газет и т. п. Секретным циркуляром 28 февраля 1916 года директор Департамента полиции Климович поставил в известность всех начальников жандармских управлений о том, что из Пекина в Россию через Сибирь выехали 3 американки: Мария Хейнцельман, Екатерина Хетцер и Мария Грахем, подозреваемые в связях с германской разведкой, Климович установить за ними "неотступное наблюдение"{234} .

Оно, естественно, не дало жандармам повода для ареста иностранок, и в то же время никто не мог запретить американкам беседовать с попутчиками скупать местные газеты, собирая вполне безобидными способами информацию о внутриполитическом состоянии России. Возможно, в Сибири действовали разъездные агенты из числа офицеров германской и австрийской армий. О них ГУГШ знал мало, но на всякий случай предупреждал штабы сибирских округов и жандармов о вероятном их появлении. 15 марта 1916 года жандармы получили сообщение из штаба Корпуса, в котором со ссылкой на сведения, поступившие из ГУГШ, начальник штаба предупреждал: "…делу неприятельского шпионажа в России могут оказать содействие" контролеры Международного общества спальных вагонов Неф Абеллен и Иоганн Гросс.

Конкретных доказательств их причастности к шпионажу военные не имели, но указывали, что "сама обстановка, при которой протекает служба путевых контролеров, вполне благоприятствует собиранию и выдаче различного рода сведений агентам неприятеля{235} .

За контролерами приказано было следить.

Из Департамента полиции 8 сентября 1916 года сообщали, что по агентурным сведениям, где-то в России находится австрийский офицер С. Бакалович, который под видом "циркового или шантанного артиста занимается шпионством"{236} .

Ежемесячно Петроград рассылал десятки подобных циркуляров, в которых отсутствовали ясные указания на район деятельности. Вполне возможно, что отдельные агенты работали на территории Сибири.

Германская и австрийская разведки получали информацию о положении в России от своих солдат и офицеров.

ГУГШ довольно поздно обратило внимание на эту опасность. 8 декабря 1916 года ГУГШ рекомендовал штабам военных округов подвергать обязательной цензуре всю корреспонденцию, присылаемую из Вены и Будапешта для ознакомления военнопленных и отсылаемую обратно (например, опросные листы). Контрразведка предположила, что "в заполненные листки могут быть секретными чернилами внесены сведения шпионского характера"{237} .

Эти опасения были не напрасны. По признанию М. Ронге, австрийские агенты пользовались почтовыми карточками военнопленных, куда с помощью шифра заносилась разведывательная информация{238} .

Число пленных было внушительным. За годы первой мировой войны в русском плену оказались 2104146 солдат и офицеров Австро-Венгрии и 167082 военнослужащих германской армии{239} .

В 1914 году в соответствии с распоряжением ГУГШ пленных немцев, венгров и австрийцев, как "менее надежных по сравнению с пленными славянами, размещали главным образом за Уралом — в Сибири, Туркестане и на Дальнем Востоке. Значительная часть была расквартирована в 2-х сибирских военных округах — Омском и Иркутском. На 1 января 1915 года из 257 тысяч плененных русской армией солдат и офицеров противника 186 тыс. были размещены в Сибири{240} .

Летом 1915 года количество пленных в сибирских округах возросло и достигло в Иркутском — 200 000 человек, а в Омском — 152 200 чел. Постепенно в 1916-1917 гг. размещение пленных на территории России приобрело иной характер за счет сокращения их отправки в Восточную Сибирь и перевода крупных партий пленных в Европейскую Россию для участия в тыловых и сельскохозяйственных работах. Поэтому к 1 января 1937 года на территории Омского военного округа находилось 199077 пленных и на территории Иркутского округа — 135 594{241} .

Первоначально русские военные власти намеревались разместить пленных только в районах, удаленных от крупных городов и железнодорожных линий. Однако большая численность пленных и отсутствие казарм для (их размещения) них заставили изменить планы. Более того, оказалось, что пленных вообще негде разместить. До отправки их на Колыму или в тайгу на необжитые территории тогда еще не додумались. Поэтому первые партии военнопленных селили непосредственно в городах.

В города Западной Сибири военнопленные начали прибывать уже в первые месяцы войны, 2 сентября 1914 года первая партия пленных немцев прибыла в Курган, 7 сентября в Тобольск прибыл эшелон с пленными австрийцами и венграми, в Тюмень и Семипалатинск пленных доставили 9 сентября, в Омск — в начале октября. Летом 1915 года только в городах Западной Сибири были размещены 64 631 пленный, в том числе 10322 германца{242} . Зимой 1916-1917 гг. военнопленные были размещены по городам Омского военного округа следующим образом: Тобольск — 5 тыс. человек, Тюмень — 5 тыс., Курган — 5000, Челябинск — 12 тыс., Петропавловск — 6 тыс., Омск — 14 тыс., Новониколаевск — 12 тыс., Барнаул — 2,5 тыс., Семипалатинск — 5 тыс., Томск — 5,2 тыс.{243} .В Восточной Сибири пленных также распределяли преимущественно по городам: в Иркутске — 8 тыс. человек, в Чите — 32,5 тыс., Хабаровске — 5 тыс. и т. д.

Таким образом, практически во всех крупных сибирских городах появились тысячи бывших солдат противника. Пленные не находились в строгой изоляции. Их труд широко использовался в сельском хозяйстве, промышленных предприятиях и на железных дорогах Сибири. Например, по состоянию на 1 января 1917 года в Тобольской губернии было 26700 военнопленных, из которых 10800 были направлены на сельскохозяйственные работы, в промышленность и на транспорт — 5200, на лесоразработки — 3300 человек{244} .

Жизнь вне лагерной зоны, участие в общественных работах давали пленным возможность устанавливать контакты с местным населением. Специальными постановлениями власти пытались свести к минимуму это общение, но без особого успеха. Поскольку существовали неустранимые и неконтролируемые властями контакты пленных с гражданскими лицами, существовала возможность получения и отправки военнопленными писем через местных жителей, в обход военной цензуры. И если среди военнопленных оказывались люди, желавшие продолжить борьбу с Россией в качестве информаторов своего командования, то связь с представителями Германии и Австро-Венгрии в нейтральных странах можно было установить с помощью русских подданных.

Запреты губернаторов, вывешенные для всеобщего сведения, и даже персональные замечания не помогали. Председатель военно-цензурной комиссии Омского военного округа 2 декабря 1915 г. в личном письме сделал мягкий выговор жителю Омска Д. Гардеру, добровольно взявшему на себя роль посредника в пересылке корреспонденции пленных офицеров. Прошел месяц, и жандармы арестовали Гердера в момент получения им от пленных очередной пачки писем. 5 из них были адресованы в Москву, 1 — в Данию, 3 — в Шанхай. За нарушение запретов Гардер получил всего лишь две недели ареста{245} .

Мягкие наказания не пугали посредников, а власти, конечно, не могли перекрыть все нелегальные пути пересылки корреспонденции пленных из Сибири.

С большим подозрением русские власти относились к поездкам по сибирским лагерям делегатов австро-германских организаций Красного Креста. Нередко поведение членов делегаций давало реальные для этого основания. Как правило, в поездках по России немецких сестер милосердия (или иных уполномоченных) сопровождали представители нейтральных государств, представители Российского общества Красного Креста и русские офицеры. Последним было поручено следить за тем, чтобы представители Красного Креста не занимались шпионажем{246} .

Легальным каналом проникновения в Россию агентов разведки противника власти считали частые поездки иностранных делегаций Красного Креста для обследования условий существования пленных в сибирских лагерях. Начальник штаба Омского округа барон Таубе 18 июня 1916 года в связи с ожидаемым прибытием в Сибирь представителей Шведского Красного Креста, приказал "беспрепятственно допускать делегатов во все места размещения пленных, но не иначе, как только в сопровождении русского офицера, знающего немецкий язык...{247} .

Барон предупреждал, что "всякая переписка", оказавшаяся среди предназначенных к раздаче пленным вещей, должна быть "в спешном порядке процензурована", а самим делегатам разрешается только раздача подарков и выяснение "степени нужду" военнопленных. Власти должны были принимать все меры к "скорейшему окончанию делегатами возложенной на них миссии, дабы они не задерживались без нужды в одном месте лишнее время". Иными словами, генерал Таубе предлагал относиться к представителям Красного Креста как к шпионам, имеющим дипломатическую неприкосновенность. Совершенно иным было отношение к иностранцам со стороны чиновников и офицеров непосредственно в провинции, где просто терялись перед чужеземными визитерами.

6 января 1937 года в Барнаул прибыла делегация Красного Креста, в которую входили: австрийская сестра милосердия княгиня Кунигунда фон Крой, капитан датской армии Р. Вульф, коллежский асессор А. Зворыкин. Сопровождал компанию переводчик штаба Омского округа прапорщик Шаров. Вскоре выяснилось, что помимо раздачи подарков пленным, австрийская княгиня тайно выполняла одно поручение своего правительства. В это время в России завершалось формирование добровольческого корпуса из пленных славян-бывших военнослужащих австро-венгерской армии. Правительству Австро-Венгрии важно было, если не помешать формированию корпуса, то хотя бы запугать колеблющихся и по-возможности сократить число волонтеров. Поэтому княгиня фон Крой во время посещения концлагерей и казарм демонстративно выясняла степень лояльности пленных офицеров Австро-венгерской ммонархии. Прибыв в Барнаул, княгиня с помощью местных русских чиновников, желавших выглядеть учтивыми в глазах титулованной иностранки и потому не досаждавших ей своим любопытством, разослала по квартирам пленных офицеров личные письма, в которых содержались каверзные вопросы. По характеру ответов на эти вопросы австрийское командование могло бы судить о политических симпатиях и верности присяге находившихся в русском плену офицеров.

Как доносил в департамент полиции начальник Томского ГЖУ полковник Субботин, нe подписав опросные листы, офицеры "дадут повод к своему обвинению, ибо из содержания писем видно, что делегация просит подписаться на прилагаемых листах тех военнопленных, которые считают себя принадлежащими к составу австро-венгерской армии, следовательно, те, кто не подпишет, будут считаться не принадлежащими… будут зарегистрированы, как изменившие своему государству… на их семьи сейчас же обрушится негодование австрийского правительства"{248} .

Живших в Барнауле пленных чехов, словаков и поляков напугал такой "привет" с родины и они отправили депутацию к местному жандармскому цензору с просьбой остановить рассылку писем княгини фон Крой. Лишь после этого не в меру стеснительные власти узнали о содержании писем, и жандармы начали расследование. По словам коллежского асессора Зворыкина, молчаливо наблюдавшего за княгиней вплоть до вызова на допрос в жандармское отделение, австриячка задалась целью выяснить фамилии офицеров, давших честное слово русскому правительству не бежать из плена.

Этот инцидент не имел к шпионажу прямого отношения, однако, иллюстрировал очевидную легкость установления неконтролируемых русскими властями контактов делегатов Красного Креста с пленными. Впрочем, однозначно негативной оценки деятельности этих делегаций у русских военных не было.

Сам начальник Генерального штаба генерал Беляев вполне допускал участие в шпионаже германских и австрийских сестер милосердия, но не видел в этом большой угрозы для империи.

Летом 1917 года на допросе в Верховной следственной комиссии он заявил: "Германская шпионская сеть так умно и расчетливо раскинута, что она достигает чрезвычайных целей , и поэтому "для них этот шпионаж сестер милосердия есть номер тысячный какой-нибудь... Я лично, как начальник Генерального штаба, который более или менее знаком с порядком организации немцами шпионажа, придерживаюсь мнения, что сколько-нибудь серьезно шпионить германские сестры не могли…"{249} .

Эти слова выдают в генерале джентльмена, но не извиняют его равнодушия к фактам шпионажа.

Итак, особого интереса к Сибири разведка противника во время Первой мировой войны не проявляли (исключая надежды на разрушение Транссибирской магистрали). Необходимые сведения о положении в Азиатской России противник мог получать от своих агентов-путешественников, из писем военнопленных, находившихся в Сибири, и от членов, регулярно посещавших Сибирь делегаций Красного Креста. Возможно, германская разведка имела агентов среди представителей нейтральных государств. Помешать такому сбору сведений или поймать кого-либо с поличным, было невозможно. Тем не менее, как явствует из архивных документов в Сибири, и по всей империи за годы войны военная контрразведка и жандармы наращивали усилия в борьбе со шпионажем. Но чем же занималась сибирская контрразведка?

Необходимо отметить, что полностью переключиться с противодействия китайской и японской разведкам на борьбу с австро-германским шпионажем не удалось. Восточная линия в деятельности сибирской контрразведки сохранилась, хотя и отошла на второй план.

Стала более сложной ее структура, многократно увеличился штат сотрудников. В общей массе жандармских забот возрос удельный вес проверок лиц, заподозренных в шпионаже.

Согласно имеющимся в распоряжении автора документам, сибирская контрразведка с 1914 по 1917 гг. вела наблюдение за 174 подозреваемыми в шпионаже. Из них агентами Японии и Китая считали 86 человек, 22 подозреваемых отнесены к германской агентуре, 25 — к австрийской. Принадлежность 41 подозреваемого к какой-либо разведке определить не удалось{250} .

Относительно небольшое число подозреваемых вообще и особенно предположительно причастных к австро-германскому шпионажу, свидетельствует, скорее, в пользу известного профессионализма руководителей контрразведки Сибири. Ведь в регионе находились сотни тысяч военнопленных и депортированных из западных губерний, тысячи немцев-колонистов. При отсутствии сдерживающих факторов, учет которых и свидетельствует о компетентности, а именно здравый смысл, межведомственная конкуренция, отсутствие проявлений интенсивной работы противника — контрразведка могла бы многократно увеличить число подозреваемых, не встретив при этом сопротивления со стороны командования сибирских округов. Вероятно, Петроград при царившей в правительственных сферах шпиономании только одобрил бы рвение сибиряков.

В период войны произошло важное изменение в работе сибирской контрразведки. Она более не могла опираться на тесное взаимодействие с разведкой Омского, Иркутского и Приамурского округов, что составляло ее преимущество в борьбе с японской и китайской разведками. В Сибири слежку за подозреваемой в сотрудничестве с разведкой противника приходилось устанавливать по весьма неконкретным сведениям, полученным из ГУГШ, Департамента полиции или непосредственно — от контрразведывательных отделений действующей армии. Чаще всего подозрения были напрасны. Проверка иностранных фирм в Сибири протекала вяло и служила лишь данью общероссийской кампании шпионоискательства. Самостоятельно контрразведка в Сибири могла только вести наблюдение за иностранцами и обратившими на себя каким-либо образом внимание пленными офицерами. Так, в материалах контрразведки Иркутского военного округа упомянуты жители Иркутска А. Гейде, присяжный поверенный Ставинский и содержательница аптеки Жинжерова, якобы связанные с занимавшимися шпионажем во Владивостоке Адольфом Бутенгоф-Штауфахером и Францем Вальденом{251} .

Так, в 1915 году начальник Омского жандармского управления полковник Козлов получил из Петрограда специальное распоряжение "начать (установить) наблюдение за пленными германскими офицерами полковником Уставом Виртом и лейтенантом Людвигом Бахом". Опасения Департамента полиции в данном случае совершенно непонятны, поскольку полковник был 69-летним старцем, постоянно болел, по-русски не говорил и не покидал лагеря, а 25-летний лейтенант — близорукий шатен, если и появлялся в городе, то всегда в мундире германского офицера, следовательно, был заметен{252} .

В марте 1916 года в Семипалатинске жандармский подполковник Бакуринский установил наблюдение за управляющим отделением Русско-Азиатского банка А.Б. Шостаковичем, квартиру которого часто посещали пленные немецкие офицеры Ресинг и Пиглиц. В июне 1916 года режим содержания военнопленных в Семипалатинске был ужесточен и посещения квартиры Шостаковича прекратились, хотя сам хозяин по-прежнему оставался под надзором{253} .

Самым "громким" делом контрразведки штаба Омского округа был apecт 30 мая 1916 года двух мошенников: Израэля Перламутра и Захара Левина за попытку сбыть фальшивые документы пленным австрийским лейтенантам{254} . За месяц до этого контрразведка штаба Иркутского округа задержала в Красноярске группу лиц, "преступное бюро для содействия побегам пленных австрийцев и германцев". ГУГШ потребовал от всех контрразведывательных и полицейских органов сосредоточить внимание на поиске и ликвидации подобных "бюро". Омская контрразведка отреагировала моментально, проведя уже в мае требуемую "ликвидацию". Правда, Омский окружной суд прекратил дело, выяснив, что Левин и Перламутр передали обер-лейтенанту Боккенгеймеру заведомо негодные паспорта, зная, что с такими документами добраться до границы никто не сможет. Получалось, что жулики помогли властям предотвратить побег офицеров{255} , да еще и выманили у них изрядные деньги. Это не могло не стать уроком для всех мечтавших о побеге из Омского лагеря.

Другая "ликвидация", проведенная начальником Омской контрразведки ротмистром Чихачевым, сделала его посмешищем судебных чиновников и жандармов. 27 мая 1916 года по требованию ротмистра жандармы арестовали сельскую учительницу А. Сретенскую. Начальник контрразведки обвинил ее в политической неблагонадежности, разглашении государственных секретов в связи с пленным австрийским офицером. Заключив женщину под стражу, жандармы выяснили, что лейтенант П. Костлец после пленения почти год свободно жил в селе Ягорбы Ярославской губернии, где и познакомился с местной учительницей. Весной 1915 года его перевели в Омский лагерь военнопленных. Резкая перемена условий жизни тяжело сказалась на психике лейтенанта.

Чтобы ободрить молодого человека А. Сретенская отправилась в Омск и через пленных передала ему в лагерь записку. Женщина просила лейтенанта ничего не предпринимать и верить, что "все будет устроено". Послание попало в руки лагерной охраны, а затем — в контрразведку. Ротмистр Чихачев уже готов был раздуть из этого шумное дело, однако омское начальство отнеслось к учительнице снисходительно. Старый жандармский полковник Козлов в своем постановлении, направленном Акмолинскому губернатору, предлагал освободить Сретенскую из-под стражи, поскольку "проявление альтруистических чувств" не подлежит наказанию. А прокурор Омского окружного суда потребовал от военных дать ответ, в каком вообще преступлении подозревается А. Сретенская?{256} .

Летом 1918 года бывший старший адъютант военно-статистического отделения (начальник разведки) штаба Омского военного округа капитан Павловский в докладе Сибирскому правительству выделил недостатки, характерные для работы Омской контрразведки в 1915-1917 гг. На первое место капитан поставил неудовлетворительную регистрацию "сведений о шпионах и лицах, прибывающих из-за границы". Далее он отметил, что не велось наблюдение за иностранцами на железной дороге, была слаба связь Омской контрразведки с контрразведывательными отделениями других штабов. Завершался перечень недостатков указанием на "отсутствие общего плана и руководства действий". Последнее обстоятельство, несомненно, можно считать ключевым для понимания причин беспорядочной работы сибирской контрразведки в годы войны. В отличие от контрразведывательных отделений западных округов, которые поиск агентуры против­ника строили вокруг идеи "фирм-шпионов" и проверки благонадежности русских и иностранных бизнесменов, сибирская контрразведка работала наугад.

В Сибири мы отмечаем только отголоски шпиономании, а менее интенсивная политическая и экономическая жизнь по сравнению с центром империи, отсутствие укрепленных районов и крупных скоплений войск делали непригодным для Сибири опыт фронтовых и европейских контрразведывательных отделений. Собственный стиль сибирской контрразведке выработать не удалось.

И все же. Существовала ли массовая германская агентура в России в годы войны? На этот счет можно встретить противоречивые суждения.

Например, глава германской разведки полковник В. Николаи постоянно жаловался на недостаток информации о России из-за неудовлетворительного состояния глубокой разведки{257} .

Как считает российский исследователь В.М. Гиленсен, несмотря на приложенные усилия, полковник Николаи так и не сумел изменить ситуацию, поэтому для германского командования "шпионаж против России играл во время войны второстепенную роль"{258} .

Противоположной точки зрения придерживался К.К. Звонарев, убеждавший своих военных читателей в том, что германская агентурная сеть в России отличалась "массовостью", "живучестью" и поставляла в Берлин "разнообразную всеобъемлющую информацию"{259} . По его мнению, германская разведка имела в России два уровня агентурной сети. Первая — "наскоро созданная" в ходе войны и вторая — это сеть, заложенная еще в мирное время. Под удар контрразведки, по версии Звонарева, попали скороспелые организации военного времени, состоявшие из случайных и непроверенных людей{260} . По всей видимости, к первому уровню можно отнести ту многочисленную агентуру Германии и Австро-Венгрии, которая действовала в прифронтовой полосе и части западных губерний России. Дать характеристику деятельности агентурной сети второго уровня крайне сложно, поскольку она не была выявлена в Азиатской части России. Однако, справедливости ради, следует отметить, что отсутствие проведенных контрразведкой ликвидаций в определенном регионе- например, в Сибири — не являлось доказательством отсутствия агентуры противника, а свидетельствовало лишь об отсутствии выявленной агентуры.

Вероятно, сегодня можно с уверенностью сказать о том, что размеры германского и австрийского шпионажа на территории России в период Первой мировой войны чрезвычайно были преувеличены. Поэтому бесполезно было (надеяться) ожидать ликвидации агентурных сетей противника в Сибири, где их, вероятно, вовсе не существовало.

С началом войны в тыловых округах империи произошло механическое объединение действий органов МВД и военной контрразведки в области борьбы со шпионажем. Но этот количественный прирост сил контрразведки не способствовал повышению эффективности ее работы, поскольку в мирный период не были определены эффективные методы совместной деятельности жандармов, полиции и военных властей. Из-за этого предпочтение было отдано грубым, но масштабным и решительным акциям по "искоренению" шпионажа в краткие сроки. Тяга к массовости стала главной особенностью механически сложившейся общероссийской системы контрразведки. Она утратила прежнюю ориентацию на пресечение действий конкретных преступников, а вместо этого объектами ее действий стали этнические группы, общественные организации и торгово-промышленные фирмы. Бессмысленные по существу, но проводимые с большим размахом, акции подобного рода подстегивали шпиономанию, которая, в свою очередь, способствовала углублению политического кризиса в империи.

Как представляется, главные усилия разведок Германии и Австро-Венгрии были сконцентрированы в прифронтовой зоне и наиболее важных промышленных районах Европейской России. Главными причинами низкой активности разведки противника в Азиатской России вообще, и в Сибири в частности, возможно, стали: а) удаленность от европейских фронтов и границ с нейтральными государствами Европы; б) успешная работа русской дипломатии и разведки в Китае.

А вот органы контрразведки сибирских военных округов не сумели перестроить свою работу с японо-китайского направления на австро-германское. Насколько можно судить по сохранившимся архивным документам, сибирская контрразведка так и не вошла в контакт с противником. В 1914-1917 гг. на территории Сибири не были отмечены сколько-нибудь существенные проявления активности разведок Центрального блока, в то же время нельзя сказать, что контрразведка потерпела фиаско. Немцы, возможно, и на самом деле не располагали агентурными организациями в глубинных районах империи. Поэтому, несмотря на то, что осязаемые результаты деятельности контрразведки в Сибири отсутствовали, и может показаться, что она вообще была там бесполезна, все-таки ее существование было оправдано уже хотя бы тем, что Россия вела войну с сильным и непредсказуемым противником. Если бы германцам удалось использовать в своих целях Китай, наличие в Сибири органов военной контрразведки оказалось бы как нельзя кстати.