Барбара Такман. Первый блицкриг.
Барбара Такман. Первый блицкриг.
 
  Барбара Такман. Первый блицкриг.  
   
 

Мы будем сражаться на Марне

Галлиени сразу увидел благоприятную возможность, открывавшуюся перед армией Парижа. Не колеблясь, он решил нанести удар по флангу германских армий правого крыла. Хотя в распоряжении Галлиени была армия Парижа с ее ядром — 6-й армией Монури, весь укрепленный район Парижа и находившиеся в нем части со вчерашнего дня поступили под командование Жоффра. Переход 6-й армии в наступление зависел от двух условий: от согласия Жоффра и от поддержки ее ближайшего соседа — английского экспедиционного корпуса. Войска союзников оказались между Парижем и флангом Клюка — Монури к северу, а Френч к югу от Марны.

Галлиени вызвал к себе своего начальника штаба генерала Клержери и провел с ним, по словам последнего, «одно из тех длинных совещаний, которые он обычно созывает для обсуждения очень важных вопросов — они длятся, как правило, две — пять минут». Это было в восемь тридцать вечера третьего сентября. Если армия Клюка не изменит направления своего движения, то, решили они, необходимо оказать на Жоффра максимальное давление и заставить его начать наступление общими силами. Авиаторы Парижа получили приказ с самого утра произвести воздушную разведку и полученные данные, «от которых будут зависеть важнейшие решения», представить командованию не позднее десяти утра.

Успех фланговой атаки, предупреждал генерал Хиршауэр, «зависит от успешного вклинивания в оборону противника», а 6-я армия не имела еще достаточной возможности для выполнения маневра так, как хотелось бы Галлиени. Намеченные рубежи занимали войска, измотанные до предела. Некоторые части прошли за день и ночь второго сентября более шестидесяти километров. Усталость подавила моральный дух солдат. Галлиени, как и его коллеги, считали дивизии резервистов «второсортными» войсками, а из них-то в основном и состояла армия Монури. Укомплектованная резервистами, 62-я дивизия во время отступления не имела ни одного дня отдыха, непрерывно вела бои и потеряла две трети офицерского состава. Эти потери восполнялись лишь лейтенантами-резервистами. IV корпус еще не подошел! И только «спокойствие и решительность» парижан, тех, кто не бежал на юг, вселяли надежду на успех.

Фон Клюк вышел к Марне вечером третьего сентября, преследуя армию Ланрезака и англичан. Союзники переправились через реку еще днем. Большая часть мостов через реку оказалась невзорванной вследствие спешки, усталости и неразберихи, характерных для отступления. Поток противоречивых телеграмм в отношении уничтожения переправ скорее навредил, а не принес пользу делу. Клюк захватил предмостные укрепления. Вопреки приказу не отрываться от Бюлова, он решил переправиться через реку утром и продолжить движение на восток в погоне за 5-й армией. Он отправил три донесения в главный штаб, сообщая о своем намерении форсировать Марну, но, поскольку беспроволочная связь с Люксембургом действовала еще хуже, чем с Кобленцем, командование узнало о нем только на следующий день. Германский штаб не имел контакта с 1-й армией почти два дня и поэтому ничего не знал о том, что Клюк нарушил приказ от второго сентября. Об этом стало известно уже после того, как германские войска перешли через Марну.

Немцы третьего сентября прошли примерно тридцать пять — сорок километров. По свидетельству очевидца-француза, солдаты, приходившие на отведенные квартиры, «падали от изнеможения, бормоча, как пьяные:

«Сорок километров! сорок километров!»

Больше они не могли произнести ни слова. В ходе последовавших через несколько дней боев французы часто брали в плен крепко спавших немецких солдат, разбудить которых казалось невозможным. Это были дни страшного напряжения сил. И лишь желание войти «завтра или послезавтра» в Париж гнало их вперед, а офицеры не решались сказать им правду. В своем стремлении уничтожить французские армии Клюк не только довел свои войска до крайнего изнеможения, оторвался от своих линий снабжения, но оставил позади себя тяжелую артиллерию. Его соотечественник в Восточной Пруссии, генерал фон Франсуа, не сдвинулся с места до тех пор, пока не подошла тяжелая артиллерия и фургоны с боеприпасами. Однако Франсуа готовился к сражению, а Клюк, считавший, что ему предстоит лишь погоня за врагом да операция по прочесыванию, не принял никаких мер предосторожности. У французов, думал он, после десяти дней отступления моральный дух и энергия находятся на очень низком уровне, поэтому они, услышав звук горна, вряд ли повернут ему навстречу и пойдут в атаку. Немецкий генерал не беспокоился и о фланге.

«Клюк считает, что ему нечего опасаться действий парижской армии, — писал один офицер четвертого сентября. — После того как мы уничтожим остатки англо-французской армии, он вернется к стенам Парижа и предоставит IV резервному корпусу честь первому вступить во французскую столицу».

Приказ остаться позади для прикрытия с фланга общего наступления германских армий выполнить невозможно, прямо заявил Клюк главному штабу четвертого сентября, продолжая между тем движение вперед. Остановка на два дня, необходимая для того, чтобы Бюлов смог подтянуть свои войска, ослабит общее германское наступление и даст противнику время для укрепления своих сил. Лишь благодаря «смелой операции», проведенной его армией, удалось захватить переправы через Марну и открыть этим путь другим войскам. Как он отметил далее, «следует надеяться, что будут использованы все преимущества достигнутого успеха». В диктаторском тоне Клюка проскользнули гневные нотки, когда он спросил, почему за «решающими победами других армий» — он имел в виду Бюлова — всегда следуют «просьбы о помощи». Бюлов пришел в бешенство, узнав о том, что «замыкающий эшелон в тылу 2-й армии превратился, вопреки предписаниям главного штаба, в атакующий».

Его войска, как и другие германские части, вышли к Марне физически обессиленными.

«Мы крайне устали, — писал один офицер из Х резервного корпуса. — Люди падают в канавы, едва дыша... Затем вновь команда — по коням. Я еду, положив голову на гриву лошади. Все чувствуют жажду и голод. На нас нападает апатия. Такая жизнь мало чего стоит. Потерять ее — значит потерять немного».

Солдаты Хаузена жаловались на отсутствие «горячей пищи в течение пяти дней». То, что наступление приводило войска к физическому изнурению и падению морального состояния войск, не тревожило командующих армиями. Все они, как и Клюк, были убеждены в полном поражении французов. Третьего сентября Бюлов писал в донесении, что французская 5-я армия потерпела «полное поражение», «совершенно дезорганизована» и бежит на юг к Марне.

Хотя и не «дезорганизованная совершенно», 5-я армия была явно не в хорошей форме. Ланрезак в открытую выражал недоверие Жоффру, оспаривал приказы командования, ссорился с офицерами связи из главного штаба. Это отрицательно влияло на его подчиненных, расколовшихся на две враждующие группы. Из-за бесконечных мучительных попыток оторваться от противника нервы каждого были крайне напряжены, все испытывали раздражение и тревогу. Командир XVIII корпуса генерал де Латри, войска которого находились на кратчайшем расстоянии от противника, думая о состоянии солдат, испытывал «душевную боль». Потрепанная в боях, 5-я армия тем не менее пересекла Марну, находясь на значительном расстоянии от противника, практически выйдя из зоны боев. Таким образом она выполнила условие Жоффра в отношении возобновления наступления.

Жоффр информировал правительство о своем намерении приступить к операции «через несколько дней», не указывая, однако, точной даты. В главном штабе настроение было мрачное. Каждый день из поездок по армиям возвращались офицеры связи. Как сказал один из них, «повсюду дул ветер поражения». Главный штаб решил переехать еще на пятьдесят километров в тыл к Шатильону на Сене, что и сделали через два дня — пятого сентября. За неделю Франция потеряла города Лилль, Валансьенн, Камбрё, Аррас, Амьен, Мобёж, Мезьер, Сен-Кантен, Лан и Суассон, а также угольные шахты и рудники, районы, где выращивали пшеницу и сахарную свеклу, и одну шестую часть населения. Каждый француз воспринял как личное горе весть о том, что Реймс, в кафедральном соборе которого короновались все короли, начиная от Кловиса и кончая Людовиком XVI, был объявлен открытым городом и отдан на милость армии Бюлова третьего сентября. Не прошло и двух недель, как немцы, озлобленные поражением под Марной, стали бомбардировать город, в результате чего Реймский собор был утрачен для человечества так же, как и библиотека Лувэна.

Жоффр, еще сохранявший внешнее спокойствие, регулярно, как и прежде, три раза в день принимал пищу и неизменно ложился в десять часов вечера спать. Но он начал заметно нервничать, когда третьего сентября ему пришлось решать трудную и щекотливую задачу: отстранить Ланрезака от командования. Официальным поводом для этого явились «физическая и моральная депрессия» Ланрезака и его «ненормальные взаимоотношения» с Джоном Френчем, получившие широкую огласку. Это нужно было сделать в интересах будущего наступления, в котором 5-й армии отводилась главная роль; существенное значение имело и участие в нем англичан. Несмотря на твердость, проявленную им во время боев под Гюизом, Ланрезак, как убедил себя Жоффр, тем не менее «окончательно утратил боевой дух». Кроме того, Ланрезак постоянно критиковал приказы главного штаба, зачастую возражая против них. Это, вообще говоря, не являлось доказательством его «морального падения», однако главнокомандующий болезненно реагировал на эти «выходки».

Жоффр редко имел свои идеи, но он очень искусно пользовался советами других и более или менее сознательно поддался влиянию доктринеров из оперативного отдела, которые, как сказал один из критиков французской военной системы, создали своего рода религию, «вне которой нет спасения и прощения тем, кто обнажал фальшь ее доктрины». Грех Ланрезака заключался в том, что он был слишком прав с самого начала, когда говорил о фатальной недооценке правого крыла германских армий. В результате значительная часть Франции оказалась под кайзеровским сапогом. Решив прекратить бой под Шарлеруа, так как армии Бюлова и Хаузена грозили ему двойным окружением, Ланрезак спас левое крыло французских войск. Как признал Хаузен после войны, этот шаг опрокинул все расчеты немцев, стремившихся уничтожить левый фланг французов. В конечном итоге Клюк вынужден был повернуть влево, чтобы ликвидировать 5-ю армию. Почему Ланрезак отступил, из страха или мудрости, не суть важно, ибо страх иногда есть мудрость. В данном случае отступление подготовило почву для новой операции, которую задумал Жоффр. Все это получило признание лишь после войны, когда французское правительство сделало запоздалый жест и наградило Ланрезака Большой лентой ордена Почетного легиона. Однако в первые месяцы горечи поражения, оскорбительные выпады Ланрезака против верховного командования стали невыносимыми для главного штаба. После того как он с армией пересек Марну, участь его уже была решена.

Жоффр хотел устранить все, что могло бы помешать успеху предстоящего наступления. За первые пять недель кампании он сместил со своих постов двух командующих армиями, десять командиров корпусов и тридцать восемь дивизионных генералов, то есть почти половину от их общего числа. На их место пришли новые и в основном более способные люди, включая трех будущих маршалов — Фоша, Петэна и Франше д'Эспери. Боеспособность армии повысилась, хотя и в результате некоторых несправедливостей.

Жоффр отправился на своем автомобиле в Сезан, где в тот день находилась штаб-квартира 5-й армии. В заранее условленном месте он встретился с командиром I корпуса Франше д'Эспери, который появился с головой, обмотанной полотенцем, — стояла ужасная жара.

«Вы смогли бы командовать армией?» — спросил Жоффр.

«Как любой другой», — ответил д'Эспери. Когда Жоффр с недоумением посмотрел на него, он, пожав плечами, сказал:

«Чем выше пост, тем легче. Больше подчиненных и больше помощников».

Решив этот вопрос, Жоффр отправился дальше.

В Сезане, оставшись наедине с Ланрезаком, Жоффр заявил:

«Мой друг, вы выдохлись и стали нерешительным. Вам придется отказаться от командования 5-й армией. Мне не хотелось бы вам этого говорить, но я должен это сделать».

Как вспоминает сам Жоффр, Ланрезак, подумав немного, ответил: «Вы правы, генерал». Он выглядел как человек, избавившийся от непосильной ноши. По свидетельству же Ланрезака, он, напротив, резко протестовал и потребовал обосновать это решение. Жоффр лишь твердил: «Колебания, нерешительность», а потом выразил недовольство по поводу «высказываний» Ланрезака в отношении распоряжений главного штаба. Последний возражал, говоря, что это не может служить причиной отстранения от командования, поскольку все его замечания оказались верными, что в общем-то и было главным. Но Жоффр не хотел ничего слушать.

«Он делал гримасы, показывая, что я истощил его терпение: он боялся смотреть мне в глаза».

Ланрезак отказался от борьбы. После этого разговора Жоффр, по словам его адъютанта, выглядел «очень нервным» — уникальный случай.

Затем послали за Франше д'Эспери, который в это время обедал. Не доев суп, он выпил стакан вина, надел шинель и отправился в Сезан. На перекрестке, запруженном медленно двигавшимися военными повозками, его автомобиль остановился. В армии так хорошо знали его коренастую фигуру с головой, напоминавшей снаряд гаубицы, пронзительные черные глаза, короткую стрижку, резкий властный голос, что люди, лошади и экипажи как по мановению волшебной палочки сразу расступались перед ним. В последующие дни, когда он метался из корпуса в корпус, когда обстановка на фронте, а вместе с ней и его характер стали ухудшаться, он, приближаясь к заторам на дорогах, вынимал револьвер и «палил в белый свет» из окна своего автомобиля. Английские солдаты прозвали его «отчаянный Фрэнки». Коллеги д'Эспери считали, что он превратился из живого, общительного и дружелюбного, хотя и строгого, командира в тирана. Он стал свирепым, властным и холодным человеком и терроризировал свой штаб не меньше, чем армию.

Не успел Ланрезак передать ему секретные дела и уехать из Сезана, как вдруг в штабе зазвонил телефон. Трубку взял Эли д'Уассель. Было слышно, как он с раздражением говорил:

«Так точно, господин генерал. Нет, господин генерал».

«Кто это?» — рявкнул Франше. Ему сказали, что звонит генерал Ма де Латри, командир XVIII корпуса. Он не может выполнить приказа на завтрашний день, так как его солдаты совершенно выбились из сил.

«Дайте-ка трубку, — сказал новый командующий. — Говорит генерал д'Эспери. Мне поручено командовать 5-й армией. Никаких рассуждений. Выступайте или умирайте».

И он бросил трубку.

Четвертого сентября все вдруг ощутили приближение чего-то важного — так иногда появляется подсознательная уверенность в неизбежности великих событий.

В Париже Галлиени также чувствовал наступление «решающего» дня. В Берлине принцесса Блюхер написала в дневнике: «Все только и говорят, что о предстоящем вступлении в Париж». В Брюсселе опадали листья, ветер гнал их по улицам. Осень уже давала о себе знать, и многих мучил вопрос: что же произойдет, если война затянется до зимы? Американский посол Хью Гибсон отметил «возрастающую нервозность» германского штаба, уже четвертый день не сообщавшего о победах на фронтах. «Уверен, сегодня случится что-то значительное».

В германском штабе в Люксембурге напряжение достигло своей высшей точки — приближался триумфальный, исторический момент. Армия, дошедшая до предела человеческих возможностей, была готова завершить на Марне труд, начатый под Садовой и Седаном.

«Наступил 35-й день, — с торжеством произнес кайзер, когда встретился с одним из своих министров. — Мы заняли Реймс и находимся в пятидесяти километрах от Парижа...»

На фронте немцы рассматривали завершающий этап кампании как капитуляцию французских войск, а не как генеральное сражение.

«Важная новость, — писал офицер германской 5-й армии в своем дневнике, — французы предложили нам перемирие и готовы уплатить контрибуцию в семнадцать миллиардов франков. Пока мы отвергаем предложение о перемирии».

Считалось, что враг разбит, и все доказательства, говорившие об обратном, отбрасывались в сторону. Ужасное сомнение закралось в сердце генерала фон Кюля, начальника штаба Клюка, когда ему сообщили об одной колонне французских войск, отступавшей в районе Шато-Тьерри. Маршировавшие солдаты пели! Но он отбросил все сомнения, поскольку «все приказы о начале новой операции были уже отданы». Не считая нескольких подобных случаев, никто из высшего командования не подозревал о возможности французского контрнаступления. И хотя признаки его подготовки были заметны, германская разведка ничего о них не сообщала. Офицер разведки главного штаба, прибывший в штаб кронпринца четвертого сентября, заявил, что на всем фронте сложилась благоприятная обстановка. «Мы с триумфом наступаем повсюду...»

Лишь один человек в Германии думал по-другому. Мольтке, в противоположность Жоффру, не был уверен в своей звезде, пелена самоуверенности не застилала ему глаз, и он смотрел на мир без иллюзий. Этим он походил на Ланрезака. Четвертого сентября он выглядел «серьезным и мрачным». В беседе с Хельфферихом, министром, с которым только что разговаривал кайзер, он сказал:

«Вряд ли в нашей армии найдется лошадь, способная сделать хотя бы еще один шаг».

Подумав немного, он добавил:

«Мы не должны обманывать сами себя. Мы достигли успеха, но не победы. Победа — это уничтожение способности противника к сопротивлению. Когда в сражениях участвуют миллионные армии, победитель должен захватить множество пленных. А где они? Тысяч двадцать в Лотарингии, ну еще десять-двадцать тысяч пленных на других участках. Судя по сравнительно небольшому количеству оставленных пушек, французы, по моему мнению, осуществляют планомерное и организованное отступление».

Мысль, считавшаяся запретной, была высказана вслух.

В тот же день главный штаб получил сообщение Клюка о намерении перейти Марну — слишком поздно, чтобы не допустить этого маневра. Мольтке беспокоил фланг Клюка, обращенный к столице. Поступали донесения об усилении железнодорожного движения в сторону Парижа. В тот же день, как сообщил Рупрехт, французы сняли с его фронта два корпуса. Теперь все данные свидетельствовали о том, что сопротивление противника далеко не сломлено.

Переброска французских войск, утверждал полковник Таппен, указывает на подготовку «удара со стороны Парижа по нашему флангу, где мы не имеем резервов». Эта проблема мучила не только Мольтке, но и командиров на местах. Потери, понесенные во время боев с арьергардами французов, нельзя было возместить за счет резервов, подобно тому как это делал противник. На стыке германских армий оставались бреши. Не хватало двух корпусов, переброшенных ранее на русский фронт. Теперь Мольтке уже хотел взять подкрепления у Рупрехта, только что — третьего сентября — начавшего наступление у Мозеля.

Случилось так, что кайзер находился в штабе Рупрехта как раз тогда, когда туда пришло это предложение Мольтке. Кайзер, уверенный в успехе прорыва линии обороны под Нанси, решительно поддержал Рупрехта, выступившего против какого-либо сокращения его сил. Другой человек на месте главнокомандующего начал бы настаивать, но Мольтке не стал этого делать. Тяжелые переживания в ночь на первое августа, неопределенность и напряженность кампании скорее ослабили, а не укрепили его волю. Не получив подкреплений для правого крыла армий, он решил приостановить их наступление.

Направленный командующим армиям новый приказ, составленный вечером и изданный утром, открыто признавал провал наступления, предпринятого правым крылом, провал стратегии, ради которой немцы принесли в жертву нейтралитет Бельгии. Датированный четвертым сентября, этот документ, появившийся через месяц после вторжения в Бельгию, давал точную оценку положению на фронтах.

«Противник, — говорилось в нем, — сумел избежать окружения 1-й и 2-й армиями. Часть его войск присоединилась к парижской армии».

Вражеские части были переброшены из района Мозеля под Париж; «созданная там группировка угрожает правому флангу германских армий». Ввиду создавшегося положения «1-й и 2-й армиям предлагается развернуть свои силы в сторону Парижа... с тем чтобы отразить любую наступательную операцию противника, предпринятую с этого направления». В это время 3-я армия должна была наступать к югу в направлении Сены, а другим армиям следовало действовать в соответствии с предыдущим приказом от второго сентября.

Остановить армии на пороге победы — так мог поступить только сумасшедший, думал военный министр генерал фон Фалькенхайн, сменивший через две недели Мольтке на посту главнокомандующего.

«Лишь одно ясно, — писал министр пятого сентября, — наш Генеральный штаб совсем потерял голову. Записки Шлиффена кончились, и Мольтке перестал соображать».

Виноват был не Мольтке — Германия теряла инициативу в войне. По переброске войск противника Мольтке безошибочно увидел опасность, нависшую над правым флангом его армии, и принял разумные меры для ее отражения. Приказ имел лишь один недостаток — был отдан слишком поздно. Он мог бы оказаться даже своевременным, если бы не один беспокойный француз — Галлиени.

Донесения парижских летчиков от четвертого сентября убедили Галлиени в «необходимости быстрых действий». Тыл выгнувшейся дугой армии Клюка представлял прекрасную мишень для Монури и английского экспедиционного корпуса. Следовало лишь, не мешкая, нанести удар.

В девять часов утра, еще не имея согласия Жоффра, Галлиени направил Монури предварительный приказ:

«Я намереваюсь бросить вашу армию при поддержке англичан на германский фланг. Немедленно отдайте все необходимые распоряжения с тем, чтобы ваши войска смогли выступить днем в ходе проведения общего наступления войск парижского укрепленного района в восточном направлении».

Монури предлагалось также срочно прибыть в Париж для консультации.

Затем Галлиени решил добиться «окончательного и быстрого» согласия Жоффра. Этому в какой-то степени препятствовали остатки их прежних взаимоотношений начальника и подчиненного. Случись что-нибудь с Жоффром, и Галлиени стал бы главнокомандующим. Жоффр восставал против его влияния в армии, его популярности, поэтому Галлиени не столько рассчитывал убедить, сколько заставить главнокомандующего сделать этот шаг. Чтобы добиться этого, он переговорил по телефону с президентом Пуанкаре, находившимся в Бордо, сообщив ему о «благоприятной возможности» немедленно возобновить наступление на фронте.

В девять сорок пять Галлиени позвонил в главный штаб и затем уже не отходил от аппарата. «Битва за Марну велась по телефону». Генерал Клержери вел переговоры с полковником Поном, начальником оперативного отдела главного штаба, потому что Жоффр не желал брать трубку, а Галлиени хотел разговаривать только с Жоффром. Жоффр терпеть не мог телефон и делал вид, что «не разбирает слов», сказанных собеседником. Он, как и многие люди, занимающие высокие посты, уже смотрел в будущее и опасался, как бы сказанное по телефону не было кем-нибудь записано и не стало бы без его ведома достоянием истории.

Клержери сообщил о планах наступления силами 6-й армии и парижского укрепленного района на фланг Клюка севернее Марны; в этом случае бои начались бы шестого сентября. Если бы удар по немцам был нанесен на южном берегу Марны, произошла бы задержка на один день, чтобы Монури смог форсировать реку. В любом случае Клержери просил главный штаб отдать приказ о выступлении 6-й армии сегодня вечером. Он передал мнение Галлиени о том, что пришло время прекратить отвод войск и перейти всей армией к наступательным операциям, в которых приняли бы участие и силы парижского укрепленного района. Теперь слово оставалось за главным штабом.

В противоположность намерениям главного штаба сдать Париж Галлиени с самого начала исходил из предположения, что столицу следует оборонять всеми средствами. Он рассматривал военную ситуацию лишь с точки зрения военного губернатора Парижа, не учитывая положение на других фронтах, и решил использовать те преимущества, которые давал французам маневр Клюка. Операция, начатая парижской армией, должна была бы перерасти в общее наступление, поддержанное всеми вооруженными силами. Это был смелый, даже опрометчивый план, потому что Галлиени, не знавший обстановки на других участках, не мог с уверенностью предсказать исход сражения и даже сам несколько сомневался в успехе. Может быть, инстинкт командующего говорил ему о приближении благоприятного момента, а вероятнее всего, он решил, что для Франции — это единственный выход из создавшегося положения.

В одиннадцать утра прибыл Монури, чтобы посоветоваться, Жоффр пока молчал. В полдень Клержери вновь позвонил в штаб.

Тем временем в школе в Бар-на-Обе, где разместился главный штаб, офицеры оперативного отдела, сгрудившись у большой настенной карты, горячо обсуждали предложение Галлиени о совместном наступлении. Крушение французской стратегии в августе побудило некоторых проявлять особую осторожность, другие же остались по-прежнему горячими сторонниками наступательной тактики и отвергали все призывы к сдержанности. Жоффр находился здесь же, слушая их спор, в то время как его адъютант делал пометки в своем блокноте.

Войска измотаны? Не имеет значения, это французы, и они устали от отступления. Как только они услышат о наступлении, их усталость как рукой снимет. Брешь между армиями Фоша и де Лангля? Туда можно направить XXI корпус из армии Дюбая. Части не готовы к наступлению? Спросите лучше командиров на местах, и вы убедитесь в обратном. Сотрудничество англичан? Да, это уже серьезнее. Их командующему приказ не отдашь, придется его уговаривать, а времени мало. Но главное — не упустить случай, обстановка быстро меняется. Клюк еще может исправить свою ошибку, так как передвижения частей 6-й армии определенно привлекут его внимание, и он поймет, что его войскам угрожает опасность.

Не сказав ни слова, Жоффр пошел советоваться с Бартело, который выступал против этого плана. Войска не смогут без подготовки перейти в наступление. Необходимо завершить отход на подготовленные позиции и затянуть немцев подальше в сети. Кроме того, численного превосходства не удастся достигнуть до тех пор, пока из Лотарингии не прибудут и не займут свои позиции два корпуса.

Жоффр молча сидел на стуле напротив настенной карты в кабинете Бартело и размышлял. Его план окончательного перехода в наступление и раньше предусматривал использование 6-й армии для атаки правого фланга немцев. Галлиени, однако, предвосхищал события. Жоффру был нужен еще один лишний день, чтобы дождаться подхода подкреплений, подготовить 5-ю армию и заручиться поддержкой англичан. Когда Клержери позвонил снова, ему ответили, что главнокомандующий высказывается за наступление на южном берегу Марны. Клержери начал было протестовать против отсрочки операции, но ему объяснили, что «задержка на один день даст возможность подтянуть больше войск».

Жоффр стоял на пороге еще более важного решения: продолжить ли отступление к Сене или пойти на риск и дать отпор врагу сейчас. Стояла невыносимая жара. Он вышел во двор школы и сел в тени развесистого ясеня. Судья по натуре, он собирал мнения других, сортировал их, делал поправку на личные способности говорившего, тщательно взвешивал все «за» и «против» и потом объявлял приговор. Последнее слово оставалось всегда за ним. В случае успеха его ждала слава, в случае неудачи он нес всю тяжесть ответственности. Сейчас от его решений зависела судьба Франции. За последние тридцать дней французская армия не смогла выполнить ту великую миссию, к которой готовилась тридцать лет. Сейчас ей был дан последний шанс — спасти Францию, вновь вернуть ее к границам 1792 года. Захватчики находились всего в шестидесяти километрах от главного штаба и тридцати километрах от передовых французских частей. А если французы все же решатся на наступление, несмотря на то что армии не готовы к нему, и потерпят поражение?

Теперь требовалось срочно выяснить, способны ли вообще французские войска предпринять наступление.

Поскольку 5-я армия находилась в критическом положении, Жоффр отправил Франше д'Эспери телеграмму:

«Создалась благоприятная обстановка для нанесения удара по германской армии совместными силами 5-й армии, подвижными частями парижского гарнизона и английской армии. Пожалуйста, немедленно ответьте, в состоянии ли ваша армия предпринять успешные наступательные операции».

Такой же запрос был отправлен соседу Франше д'Эспери, Фошу, войска которого противостояли армии Бюлова. Жоффр сидел под деревом и размышлял. В черном кителе и красных мешковатых штанах, в армейских сапогах, с которых он, к ужасу своих адъютантов, снял шпоры, главнокомандующий молча и неподвижно провел в раздумьях почти весь день.

Тем временем Галлиени, прихватив с собой Монури, выехал в час дня из Парижа в английский штаб, расположенный под Меленом на Сене, в сорока километрах южнее столицы. В ответ на его просьбу добиться поддержки англичан при проведении предстоящей операции Угё сообщил, что Джон Френч «прислушивается к осторожным советам своего начальника штаба» Арчибальда Мэррэя и не примет участия в совместных действиях, если французы не дадут гарантий в отношении обороны низовьев Сены, то есть пространства между экспедиционным корпусом и морем.

Обгоняя вереницы автомобилей, владельцы которых бежали из Парижа на юг, два французских генерала прибыли в английский штаб в три часа дня. Шотландские часовые в юбках четко взяли «на караул», писари деловито печатали на машинках какие-то бумаги, однако ни фельдмаршала, ни его заместителей на месте не оказалось, а штабные офицеры не знали, где они. После долгих поисков нашелся Мэррэй. Джон Френч, по его словам, уехал для инспекции войск, и никто не знал, когда командующий вернется.

Галлиени попытался объяснить начальнику штаба план операции и то, почему участие в ней английских войск было «совершенно необходимо». Однако англичанин не пожелал «разделить нашу точку зрения». Мэррэй твердил одно и то же; экспедиционный корпус в соответствии с приказом главнокомандующего отдыхает, переформировывается и ждет подкреплений. До возвращения Френча предпринять что-либо Мэррэй отказывался. Два часа прошли в спорах, а главнокомандующий так и не появился. Галлиени уговорил Мэррэя написать вкратце основные положения его плана и предложения в отношении участия англичан в операции. Французу показалось, что Мэррэй «недостаточно хорошо его понял». Перед своим отъездом он добился от начальника английского штаба обещания немедленно уведомить его о прибытии шефа.

В это же время в другом месте — в Бре, в пятидесяти километрах выше по течению Сены, проходили еще одни англофранцузские переговоры, на которых Джон Френч также отсутствовал. Стремясь улучшить испорченные отношения с англичанами, Франше д'Эспери, сменив Ланрезака, договорился встретиться с Френчем в Бре в три часа дня. Для такого случая генерал надел ленту почетного рыцаря Викторианского ордена. Когда его автомобиль прибыл в Бре, к нему подбежал солдат И сообщил, что на телеграфе для генерала получена срочная депеша. Это было послание Жоффра о предстоящем сражении. Изучая его, Франше д'Эспери ходил взад и вперед по улице, ожидая с нараставшим нетерпением прибытия англичан. Через пятнадцать минут подъехал «роллс-ройс», в котором рядом с Шофером сидел «огромный шотландец». Однако «вместо маленького, цветущего фельдмаршала» на заднем сиденье находился «высокий, дьявольски безобразный тип с умным, выразительным лицом». Это был Вильсон, прибывший на встречу в сопровождении начальника разведки полковника Макдонога. Они задержались, потому что Вильсон, встретив по дороге одну французскую даму, попавшую в затруднительное положение, проявил галантность и приказал не только залить бензин в ее автомобиль, но и снабдил ее шофера необходимыми картами.

Военные поднялись на второй этаж мэрии. В дверях поставили часового-шотландца. Макдоног приподнял тяжелую скатерть и заглянул под стол, открыл дверь в примыкающую спальню, посмотрел под кровать, прощупал стеганое одеяло, открыл стенной шкаф и простучал его стенки кулаком. Затем, после вопроса Франше д'Эспери о положении английской армии, он развернул карту, на которой синими стрелами точно была указана дислокация войск противника на его участке фронта. После этого он дал блестящий анализ продвижения частей 1-й и 2-й германских армий. Это произвело на Франше д'Эспери довольно сильное впечатление.

«Вы — наши союзники, у меня от вас нет секретов», — сказал д'Эспери и прочел телеграмму Жоффра.

«Я отвечу: моя армия готова к наступлению».

А затем, бросив на своих собеседников пристальный взгляд, продолжал:

«Надеюсь, вы не заставите нас действовать в одиночку. Важно, чтобы ваши части прикрыли брешь между 5-й и 6-й армиями».

Затем он изложил точный план действий, разработанный им мысленно за те пятнадцать минут, когда он ждал прибытия союзников. Он основывался на предположении о том, что армия Монури начнет наступление севернее Марны шестого сентября, и пришел к этому выводу самостоятельно, еще ничего не зная о предложениях Галлиени. Вильсон, нашедший общий язык с этим энергичным французским генералом, как когда-то с Фошем, согласился поддержать предлагаемую операцию. Размещение двух армий, исходные рубежи, на которые они должны были выйти шестого сентября, направление атаки — решение этих вопросов не вызвало затруднений. Вильсон предупредил, что добиться согласия Джона Френча и особенно Мэррэя будет нелегко, однако пообещал сделать все от него зависящее. Вильсон поехал в Мелен, а Франше д'Эспери отправил сообщение о соглашении Жоффру.

В Бар-на-Обе Жоффр наконец покинул прохладную тень ясеня. Не дожидаясь ответов от Франше д'Эспери и Фоша, он решил действовать. Командующий прошел в оперативный отдел и распорядился составить проект приказа «о превращении операции местного значения, предложенной парижским гарнизоном, в наступление на левом фланге с участием всех союзных сил». Сражение должно начаться седьмого сентября. Сразу прекратились бурные дискуссии, все почувствовали спокойную уверенность — с отступлением покончено. Приближался переломный момент. Закипела работа — штаб стал готовить подробные приказы. Чтобы свести к минимуму риск утечки сведений, решили не рассылать никаких инструкций или распоряжений до последней минуты.

Это произошло в шесть часов, а в шесть тридцать Жоффр появился на обеде, на который пригласил двух японских офицеров-наблюдателей. За столом ему на ухо прошептали о том, что Франше д'Эспери договорился с англичанами и что из 5-й армии присланы важные документы. Еда для Жоффра была священным делом, кроме того, следовало соблюдать дипломатический этикет, особенно теперь, когда союзники с большой надеждой на успех вели переговоры об оказании Японией военной помощи странам Антанты в Европе. Жоффр не смог прервать обед, однако он несколько бестактно «ускорил его». Прочитав краткое сообщение Франше д'Эспери, Жоффр почувствовал, будто его, не умеющего плавать, бросили в воду на глубоком месте. Своим характерным безапелляционным тоном д'Эспери перечислял точные даты, населенные пункты и условия боевого взаимодействия трех армий — 5-й, и 6-й, и английской. Бои начинаются шестого сентября; англичане «изменяют направление движения», если их левый фланг поддержит 6-я армия; последней, в свою очередь, следует занять позиции по реке Урк в указанное время «и не выступать до тех пор, пока англичане не начнут развертывать свои части»; 5-я армия завтра продолжает отступать до выхода к реке Гран-Морен, Через день она должна будет подготовиться для фронтальной атаки армии Клюка. Одновременно англичане и Монури атакуют его фланг. «Энергичное участие» армии Фоша в действиях против 2-й армии является одним из главных условий успеха операции.

«Моя армия сможет выступить шестого сентября, — писал и заключение Франше д'Эспери, — однако ее состояние далеко не блестящее».

Это была неопровержимая правда. Когда через некоторое время он заявил командиру III корпуса генералу Хашу, что наступление начнется на следующее утро, тот «оторопело уставился на командующего, словно получил дубиной по голове».

«Вы сошли с ума, — запротестовал он. — Солдаты измотаны. Без сна и пищи — почти две недели они отступали с тяжелыми боями! Нам требуются оружие, боеприпасы, техника. Все пришло в упадок. Моральный дух низок. Я вынужден был отстранить от командования двух дивизионных генералов. Штаб ничего не стоит и ни на что не годен. Если бы мы смогли перегруппироваться за Сеной...»

Выбора нет, считали Галлиени и д'Эспери. Их твердая и решительная позиция сыграла решающую роль. Предшественник д'Эспери, вероятно, не стал бы действовать так смело. В этот период со своих постов полетели многие командиры. Генерала Ма де Латри сменил в тот же день стремительный Модюи, служивший ранее в армии Кастельно. Не только командующий 5-й армией потерял свое место, но также и трое из пяти командиров корпусов, семь из тринадцати дивизионных генералов и соответствующее число бригадных.

«Разумная смелость» д'Эспери понравилась Жоффру, и он приказал оперативному отделу приступить к разработке операции в соответствии с предложениями командующего армией, однако проведение ее начать с седьмого сентября. Главнокомандующий получил также ответ и от Фоша, который просто заявил, что «он готов к атаке».

Английский главный штаб отнесся к сообщению Генри Вильсона весьма неодобрительно. Ранее Мэррэй, не дожидаясь возвращения Джона Френча, приказал отступить еще на двадцать километров. «Как ножом в сердце», — заметил Вильсон, узнав об этом.

Прочтя составленное Мэррэем краткое изложение плана Галлиени, он немедленно отправил в Париж телеграмму: «Маршал еще не вернулся».

Вильсон все же надеялся убедить Джона френча отменить приказ об отступлении и поэтому решил пока ничего не сообщать Франше д'Эспери.

Вернувшись, Френч сразу же окунулся в беспокойную атмосферу противоречивых планов и предложений. На своем столе он нашел письмо Жоффра, написанное еще до свершившихся событий. Французский командующий предлагал совместную операцию в районе Сены. Затем Френч прочитал послание Галлиени, записанное Мэррэем. Сам Мэррэй решительно советовал продолжить отступление. Сбитый с толку противоречивыми предложениями, не зная, какому отдать предпочтение, Джон Френч счел, что самое разумное в данной обстановке — бездействие.

Он оставил в силе приказы Мэррэя и попросил Угё передать всем следующее:

«Окончательное решение будет принято после повторного изучения всей обстановки в целом».

Примерно в этот час Галлиени вернулся в Париж и прочел телеграммы от Вильсона и от Жоффра. Главнокомандующий поддерживал предложение о том, чтобы Монури начал наступление южнее Марны 7 сентября. Новостью это не было, тем не менее эти телеграммы заставили Галлиени приступить к решительным действиям. Времени оставалось все меньше, а армия Клюка по-прежнему развивала наступление. Видя, что шансов почти не остается, Галлиени попытался ускорить ход событий и сам позвонил в главный штаб. Жоффр попробовал было посадить на телефон вместо себя Белина, однако губернатор Парижа требовал к телефону только главнокомандующего. По свидетельству адъютанта Жоффра, записавшего этот разговор, Галлиени сказал: «6-я армия уже подготовилась к атаке севернее Марны. Поэтому изменить направление развертывания этой армии сейчас невозможно. Наступление следует проводить без изменения места и времени, указанных ранее».

Слыша голос своего бывшего начальника, Жоффр, возможно, невольно подчинился властному темпераменту Галлиени. Или, как признавался он позднее, вынужден был «неохотно» согласиться на перенос срока наступления вперед на один день из-за опасений, что переброска частей Монури, ускоренная распоряжениями Галлиени, раскрыла бы немцам план операции. Как Фош, так и Франше д'Эспери, оба заявили о готовности к наступлению. Франше д'Эспери, думал главнокомандующий, благодаря какой-то магической силе сумел добиться согласия англичан на поддержку. Жоффр еще не знал, что это согласие еще не было подтверждено английским командующим. И все же охотно или неохотно, но Жоффр все-таки согласился, чтобы 6-я армия перешла в наступление севернее Марны при поддержке всех французских сил шестого сентября, как «требовал Галлиени». Последний немедленно в восемь тридцать направил Монури телеграмму, в которой подтвердил ранее изданные Приказы о передислокации войск. Главный штаб пересмотрел Сроки выхода всех частей на рубежи атаки с учетом начала общего наступления на один день раньше. В десять вечера, через два часа после того как Мольтке подписал приказ о прекращении наступления правого крыла германских армий, Жоффр издал Общий приказ № 6.

«Пришло время, — говорилось в нем с чувством важности исторического момента, — воспользоваться благоприятной возможностью, появившейся в результате маневра германской 1-й армии, и нанести по ней концентрированный удар всеми союзными силами левого крыла».

Французские 6-я, 5-я и английская армии получили боевую задачу в точном соответствии с предложениями Франше д'Эспери. Поддержку генеральному наступлению должны были оказать также 3-я и 4-я армии.

Однако на этом события дня не закончились. Едва Жоффр подписал приказ, как стало известно об отказе Джона Френча утвердить план совместных действий. Ему требовалось время для «тщательного изучения обстановки». Жоффр был поражен. Принято важное решение, отданы приказы, через тридцать шесть часов начнется сражение ради спасения Франции, а союзник, занимавший важный участок фронта, вновь отказывался воевать. С учетом времени на рассылку и дешифровку приказы прибудут в армейские штабы только на следующее утро. Жоффр использовал для убеждения англичан последнее средство — отправил союзникам специального курьера с копией приказа № 6. Офицер, прибывший в Мелен в три часа утра, узнал, что войска экспедиционного корпуса в соответствии с распоряжением Мэррэя уже начали ночное отступление.

Пятого сентября на рассвете войска противника также находились на марше. Клюк безостановочно гнал армию вперед, торопясь закончить окружение французов. Приказ Мольтке об изменении направления движения и принятии мер для ликвидации угрозы с фланга был принят по радио в семь часов утра.

Четыре корпуса, растянувшись на пятьдесят километров, шли в направлении реки Гран-Морен. Клюк не остановил их. Не обратил он внимания и на предупреждение о концентрации французских войск на его фланге, считая, что «германские армии победоносно наступают по всему фронту». Клюк, как истинный немец, верил в собственные военные сводки и не думал, что французы смогут собрать достаточно сил и создать угрозу для его армии. Отступление противника не было совершенно беспорядочным — Клюк в последнее время тоже стал замечать это, поэтому он и требовал не ослаблять натиска и не давать врагу передышки. К тому же следовало сохранить «свободу маневрирования и высокий наступательный дух». Вопреки директиве Мольтке, Клюк продолжал наступление и приказал переместить штаб армии вперед на сорок километров в Ребэ между Гран-Мореном и Пти-Мореном. К вечеру части германской 1-й армии находились на расстоянии пятнадцати-двадцати километров от английских войск и армии Франше д'Эспери. Это был последний день немецкого наступления.

Вечером в штаб Клюка прибыл полномочный представитель верховного командования. Памятуя о скверной радиосвязи и бурном темпераменте Клюка, Мольтке отправил к нему своего начальника разведки полковника Хенша. Тот, проделав 300-километровый путь из Люксембурга, лично разъяснил Клюку суть приказа Мольтке и потребовал его выполнения. К своему «удивлению», Клюк и его штаб узнали, что армии Рупрехта и кронпринца ведут тяжелые позиционные бои, безуспешно пытаясь прорвать оборону французов. Хенш представил офицерам штаба армии доказательства, свидетельствующие о создании «очень сильной группировки противника», перемещающейся в западном направлении и создающей серьезную угрозу флангу немцев. Только грозная необходимость заставила главный штаб отдать приказ об отступлении: 1-й армии предлагалось повернуть обратно и двигаться севернее Марны. Малоутешительными были и слова Хенша о том, что «этот маневр может быть проведен не спеша».

Еще большее беспокойство вызвало донесение IV резервного корпуса, прикрывавшего правый фланг армии с севера от Марны. Германские части столкнулись и завязали бои с отрядом противника численностью до двух дивизий, поддерживаемого тяжелой артиллерией. Это были передовые войска Монури, выходившие к Урку. Хотя атака французов была «успешно отражена», командир IV резервного корпуса все же приказал отступить с наступлением темноты.

Клюк подчинился приказу Мольтке. Теперь армия, вырвавшаяся слишком далеко вперед после форсирования Марны, должна была отойти назад. Клюк отдал распоряжение приступить к отводу войск со следующего утра, то есть с шестого сентября. Совершив победный марш от Льежа почти до Парижа, он тяжело переживал эти минуты. Если бы он шел в эшелоне за армией Бюлова, как ему приказали, и сегодня в семь утра остановил армию, он бы смог противодействовать угрозе, нависшей над его флангом. По свидетельству генерала Кюля, «ни верховное командование, ни штаб 1-й армии не имели ни малейшего представления о том, что вся французская армия готова была перейти в наступление... Не было никаких признаков — ни показаний пленных, ни предупреждений комментаторов газет». Если Клюк не предполагал, что ждало его в будущем, то, во всяком случае, он не мог не понимать, что прекращение преследования противника и отвод войск сейчас, когда до выполнения графика главного штаба осталось всего четыре дня, не было прелюдией к окончательной победе.

Для союзников пятое сентября было, казалось, еще более мрачным днем. Их представители, собравшиеся в Лондоне в то время, когда с фронта сообщали лишь о поражениях, подписали утром договор, который обязывал страны Антанты «не заключать сепаратного мира в ходе настоящей войны».

В Париже Монури спросил Галлиени: «Если операция провалится, куда мы отведем...» Глаза Галлиени затуманились. Он ответил: «Никуда». Готовясь к возможной катастрофе, он отдал секретный приказ командирам парижского укрепленного района сообщить о всех объектах, которые следует уничтожить, чтобы ими не воспользовались немцы. Даже такие мосты в сердце Парижа, как Пон Неф и Пон Александер, подлежали уничтожению. Врагу должна достаться «пустота», если он прорвется через линию обороны, сказал он генералу Хиршауэру.

Главный штаб получил от Кастельно донесение, из которого следовало, что катастрофа могла разразиться раньше, чем начнется генеральное наступление. Командующий предлагал отступить от Нанси, если противник еще больше усилит натиск. Жоффр попросил его продержаться еще сутки, однако на случай неудачи он одобрил представленный Кастельно план отхода на вторую линию обороны.

Взяв у 3-й армии один корпус и сняв два корпуса с фронта под Мозелем, Жоффр пошел на большой риск, чтобы на этот раз достичь над противником численного перевеса, которого у него не было во время наступления в начале войны. Подкрепления еще не заняли боевые позиции, Жоффр, информируя правительство о принятом решении, постарался создать для себя алиби на случай провала наступления.

В телеграмме, отправленной им президенту и премьер-министру, говорилось:

«Галлиени преждевременно атаковал противника, поэтому я приказал приостановить отвод войск и, в свою очередь, возобновить наступление».

Впоследствии, когда Жоффр систематически пытался умалить роль Галлиени в операции на Марне и даже уничтожить некоторые материалы, относящиеся к этому периоду, эту телеграмму откуда-то выкопал Бриан и показал Галлиени.

«Это «преждевременно» дороже золота», — сказал он.

Утром пятого сентября Жоффр, ничего не знавший о намерениях англичан, переживал «почти агонию». Он отправил Мильерану телеграмму с просьбой использовать влияние правительства, чтобы добиться согласия англичан. Предстоящее сражение «может оказать решающее влияние на ход войны, в случае неудачи оно будет иметь серьезнейшие последствия для страны. Я полагаю, что вы привлечете внимание фельдмаршала к огромному значению будущего наступления. Если бы я мог приказывать английской армии, так же как и французской, я отдал бы немедленный приказ о переходе в наступление».

В три часа утра Вильсон получил от Угё копию приказа № 6. Но Угё, однако, не разрешил капитану де Гальберу, доставившему приказ, встретиться с кем-либо из английских командующих. Почему-то всегда в центре разногласий того периода появлялась зловещая фигура Угё. Решив, что обстановка требует присутствия представителя более высокого ранга, капитан де Гальбер отправился обратно во французский штаб. В семь утра Вильсон передал приказ французского командования Джону Френчу и затем, в течение нескольких часов, убеждал его поддержать операцию союзника. Тем временем в девять тридцать утра капитан де Гальбер прибыл в свой штаб. По его словам, англичане «уклончиво» отнеслись к предложению об участии в наступлении, а мэр Мелена сказал ему, что багаж Джона Френча уже отправлен назад в Фонтенбло.

Жоффр решил добиться участия английской армии в предстоящем сражении «любой ценой», пусть даже ценой поездки в автомобиле в Мелен, за сто восемьдесят километров от своего штаба. Предупредив англичан о своем приезде, Жоффр отправился в путь в сопровождении адъютанта и двух штабных офицеров. Несмотря на заторы на дорогах и священный для Жоффра обед, гонщик-шофер доставил французов в два часа дня в замок, где разместился штаб Джона Френча. Фельдмаршал встал из-за стола, приветствуя его. С ним находились Мэррэй, Вильсон и Угё. Последний выглядел так, «словно только что похоронил своего лучшего друга». Жоффр впервые заговорил первым. Вместо обычных кратких и лаконичных предложений, окружающие услышали страстную и сильную речь, сопровождаемую стремительными жестами, казалось, «что он хотел вырвать сердце из груди и бросить его на стол». Наступил «величайший момент», говорил он, приказы отданы, и, что бы ни случилось, французская армия до последнего солдата пойдет в бой за спасение Франции. От исхода наступления зависели «существование французской нации, свобода Франции и будущее Европы». «

Я не могу поверить, что английская армия откажется выполнить свой долг в этот критический час... история сурово покарала бы вас».

Кулак Жоффра с силой опустился на стол.

«Господин маршал, вы рискуете честью Англии!»

Джон Френч, «жадно слушавший каждое слово», вдруг покраснел. Воцарилась тишина. На глаза командующего медленно навернулись слезы и покатились по щекам. Он попытался было что-то сказать по-французски, но не сумел.

«Проклятие. Я не могу этого объяснить. Скажите ему, что мы сделаем все, что в наших силах».

Жоффр вопросительно взглянул на Вильсона. Тот перевел:

«Фельдмаршал сказал «да"».

В этих словах почти не было необходимости — слезы и тон голоса говорили сами за себя. Мэррэй поспешил тут же сообщить, что английские войска отошли на шестнадцать километров от исходных рубежей, указанных в приказе о наступлении, поэтому они смогут начать бой в девять, а не в шесть, как требует Жоффр. Это был голос осторожности, который впоследствии часто давал о себе знать.

Пока Жоффр отсутствовал, главный штаб переместился в Шатильон на Сене, как и было запланировано еще до наступления. Главнокомандующий прибыл туда вечером, примерно в тот же час, когда Хенш беседовал с Клюком.

Войдя в оперативный отдел, чтобы подтвердить уже отданные приказы, Жоффр сказал собравшимся офицерам:

«Господа, мы будем сражаться на Марне».

Он подписал приказ, который на следующее утро после призыва горна будет прочитан солдатам. Обычно французский язык звучит возвышенно во всякого рода прокламациях и обращениях к народу, и нужно приложить усилия, чтобы добиться обратного, однако на этот раз слова подобрались плоские, почти банальные, обращение было сухим и бескомпромиссным:

«Теперь, когда началась битва, от которой зависит безопасность страны, каждый должен помнить, что сейчас не время оглядываться. Все усилия надо направить на то, чтобы атаковать и отбросить врага. Если случится, что какое-либо подразделение не сможет продвигаться вперед, оно должно любой ценой удерживать свои позиции и скорее погибнуть, чем отступить. В данной ситуации командование не потерпит случаев невыполнения приказа». Обращение на этом заканчивалось, время величественной риторики прошло, не было возгласов «вперед» и никто не призывал солдат к славе. После первых тридцати дней войны 1914 года появилось предчувствие — впереди славы не много.