Уткин А. И. Первая мировая война.
Уткин А. И. Первая мировая война.
 
  Уткин А. И. Первая мировая война.  
   
Тут компания Инвеко tverdo-meri по продаже качественных приборов .
 

Глава вторая.
Цели Союза

Европеизация России необходима и неотвратима. Россия должна стать для Европы внутренней, а не внешней силой, силой творчески преображающей. Для этого Россия должна быть культурно преображена по-европейски. Отсталость России не есть своеобразие России. Своеобразие более всего должно быть обнаружено на высших, а не низших стадиях развития

Н. Бердяев. Судьба России. 1918.

Последним и высшим триумфом истории было бы включение России в союз атлантических государств.

Генри Адамс. Воспитание Генри Адамса, 1907

Возможно, Европа стояла в 1914 году накануне невиданного периода процветания. Наука и индустрия сделали феноменальные шаги вперед. Но ложные расчеты не только политиков, но и наиболее влиятельных общественных сил европейских стран подорвали надежды на лучшее.

Дух Германии «Миттельойропа» под германским руководством в виде руководимой немцами «европейской ассоциации» — вот что стало целью Германии к 1914 году, вот что явилось подлинной причиной союза России с западными противниками Германии. В изданном в мае 1914 года эссе мюнхенского приват-доцента Вирта говорится:

«В Европе 80 миллионов немцев противостоят приблизительно 150 миллионам славян и 115 миллионам латинян. Было бы безосновательным зачислять всю германскую расу в наши ряды в этой борьбе рас; в главной битве нам придется сражаться в одиночестве, на островную Англию не приходится полагаться в этническом противоборстве, на нее нельзя рассчитывать в культурном или экономическом сопротивлении германской расы Центральной Европы».

Идеолог «Миттельойропы» Винтерштеттен (писавший под псевдонимом Карл Риттер) так обрисовал границы и состав будущего объединения, создаваемого силовым путем под главенством Германии:

«Территория будущей конфедерации будет населена примерно 150 миллионами населения, из них 78 миллионов немцев, 40 миллионов славян (составляющих шесть главных племен) и 32 миллиона членов других рас. Германская империя получит политическое лидерство — это и будет германский империализм»{81}.

Этот империализм будет иметь глобальные параметры и не уступит никому в мире. Германия получит свое место под солнцем, и это место будет не хуже британского.

Создаваемый Германией блок будет иметь и решающее геополитическое значение. Весьма влиятельный в стране Германский союз в своей программе записал, что только возглавляемый Германией Европейский таможенный союз может противостоять «европейско-азиатской России, Великобритании с колониями, Соединенным Штатам и зависимым от них государствам»{82}.

В. Ламбах в «Дойче хандельсблатт» призывал к «экономическому союзу, расположенному между Северным морем и границами Египта», к федерации, «стоящей как мощный бастион, защищающей своих членов от всесокрушающего воздействия двух других мировых империй нашего времени, русской и британской».

Главным противником реализации планов «Миттельойропы» стала видеться Россия. П. Лиман так выразил эту мысль:

«Население России растет с потрясающей скоростью. Через два или три десятилетия царь будет править более чем 200 миллионами подданных... Россия уже сейчас пытается сократить импорт наших индустриальных товаров и наших сельскохозяйственных продуктов; она старается постепенно создать своего рода китайскую стену на пути нашего экспорта, она стремится перегородить дорогу Германии и ее рабочим».

Проблема сокращающегося рынка на европейском Востоке должна быть решена германским мечом, и это должно быть сделано до того как слабые союзники — Австро-Венгрия и Италия покинут Тройственный союз. Далее ждать нельзя.

«Настроение русского народа становится все более агрессивным... Не начнет ли вскоре русский прилив бить в германскую плотину?»

В саморазрушительном порыве (который единственный мог превратить Россию и Британию в союзников, тот же Лиман писал:

«Британия будет стремиться угрожать нам вооруженным нейтралитетом, и если мы обратимся к оружию, она разрушит наше процветание»{83}.

Именно эти угрозы России и Западу создали их прочный военный союз. Пример самореализующегося пророчества. Когда граф Мирбах (будущий первый посол кайзеровской Германии в Советской России, погибший в Москве) писал 26 июня 1914 года, что нужно отбросить Россию далеко на Восток, чтобы она там неизбежно сразилась с Британией, то итогом таких угроз мог быть лишь союз двух последних стран на антигерманской основе.

Проправительственная «Кёльнише цайтунг» (2 марта 1914 г.):

«Политическая оценка Россией своей военной мощи будет иной через три или четыре года. Восстановление ее финансов, увеличение кредита со стороны Франции, которая всегда готова предоставить деньги на антинемецкие военные цели, поставили Россию на путь, конца которого она достигнет осенью 1917 года».

Писавший в газету из Петербурга доктор Ульрих так определил цели России: захват Швеции, который сделает Россию хозяином Балтийского моря, захват Дарданелл, овладение Персией и Турцией.

«Берлинер тагеблатт» за 1 марта 1914 года задалась риторическим вопросом: на чьей стороне время, на стороне «цивилизованной Европы, представленной в данном случае Германией и Австро-Венгрией, или на стороне России?» Ситуация рисовалась устрашающей:

«Быстро растущее население Российской империи на фоне падения рождаемости на Западе, экономическая консолидация русских, строительство железных дорог и фортификаций, неистощимый поток денег из Франции, продолжающаяся дезинтеграция габсбургской монархии — все это серьезные факторы».

Советник канцлера Бетман-Гольвега профессор Лампрехт так оценил ситуацию:

«В Европе усиливаются разногласия между германскими, славянскими и латинскими народами, Германия и Россия превращаются в лидеров своих рас»{84}.

Есть все основания полагать, что германский генеральный штаб, как и германское правительство, были ознакомлены с конференцией 21 февраля 1914 г. Подействовала ли на них дата 1917 год? Немцы на своих закрытых совещаниях отмечали, что начиная с 1910 г. «российские финансы достигли превосходных результатов во всех отношениях» (отсутствие новых займов, большие инвестиции в железнодорожное строительство, несколько обильных урожаев, расширение торговли).

Кампанию алармизма продолжила кёльнская «Кёльнише цайтунг» 24 февраля 1914 г.:

«Сегодня Россия еще не в состоянии добиваться политических целей при помощи оружия... Но через три или четыре года военная мощь России будет иной. Восстановление финансов, увеличивающиеся кредиты из Франции, даваемые в обмен на антигерманские военные обещания, ставят Россию на путь, по которому она достигнет своей цели осенью 1917 года».

В марте 1914 г. правящие круги Берлина читали доклад начальника генерального штаба фон Мольтке о военных приготовлениях России. Мольтке основывался на донесениях германского военного атташе в Петербурге фон Эгелинга: российская военная машина стала значительно эффективнее со времени поражений на Дальнем Востоке в 1904-1905 гг.{85}. Для тех, кому аргументация Эгелинга не казалась убедительной, ближе были аргументы газеты «Пост»:

«Франция еще не готова к войне, Англия занята внутренними делами и колониальными проблемами. Россия избегает войны, потому что боится революции. Должны ли мы ждать, когда наши противники будут готовы, или мы воспользуемся благоприятным моментом, чтобы решить наши проблемы?»{86}

«Фоссише цайтунг» за 1 апреля 1914 г. указывала, что Россия 1914 г. — это не Россия 1904 г.:

«Россия стала производителем. В добавление к своим шахтам и сельскохозяйственному производству она имеет сейчас текстильные фабрики и сахарное производство. У нее огромная сеть железных дорог, позволяющая ей думать об экспорте... Россия, о которой говорили, что ее народ сокрушен, становится с каждым днем богаче и все более независимой по отношению к странам-соседям». Глава сельскохозяйственного комитета Думы уже говорил о «грядущей великой экономической дуэли между Россией и Германией»{87}.

Одновременно прусское министерство финансов представило правительству свои выводы о том, что Россия укрепляется в финансовом отношении. В мае 1914 г. министр иностранных дел фон Ягов поделился с кайзером и военной верхушкой своими соображениями о релевантности превентивной войны против России:

«Перспективы будущего угнетают. Через два или три года Россия завершит процесс своего вооружения. Мощь наших противников будет чрезвычайно велика»{88}.

В Германии стал сплачиваться круг людей, чьей профессиональной целью стало «расчленение России и отбрасывание ее к границам, существовавшим до Петра Первого с последующим ее ослаблением»{89}.

С. Н. Свербеев, русский посол в Берлине (1912-1914 гг.) писал в Петербург весной 1914 года:

«Согласно конфиденциальной информации (а у меня на этот счет имеются самые различные источники), растущая мощь России вызывает величайшие опасения в Берлине. Правительственные круги здесь придерживаются того мнения, что наша крупная артиллерия будет готова к 1916 году, и к этому времени Россия будет устрашающим соперником, с которым Германия уже не сможет справиться»{90}.

12 мая 1914 г., находясь в Карлсбаде, начальник германского генерального штаба граф Мольтке сказал своему австрийскому партнеру барону Конраду, что любая задержка войны с Россией «означает уменьшение наших шансов, мы не можем конкурировать с Россией по массе войск». Выезжая через неделю из Потсдама в Берлин, Мольтке поделился с министром иностранных дел Яговым, что боится усиления через три года России.

«Нет иного пути, кроме как осуществить превентивную войну и разбить врага, пока мы имеем шансы на победу... Ориентируйте нашу политику на более раннее начало войны»{91}.

Остальную Европу следует организовать в великий таможенный союз, в котором к германскому блоку неизбежно примкнут Италия, Швейцария, Бельгия и Голландия, равно как и Балканы

Будет изменена геополитическая конфигурация не только Европы, но и всего мира. Один из самых влиятельных германских идеологов, Артур Дике, в работе «Немецкий империализм» определил основное направление грядущей экспансии Германии.

«Кровные интересы рейха предполагают сотрудничество с европейским юго-востоком; мы вместе должны держать открытыми европейский выход к Индийскому океану через Малую Азию; мы должны стремиться к экономическому сближению и взаимному укреплению стран, лежащих между Эльбой и Евфратом; мы должны сделать взаимодополняемой нашу экономику и экономику цивилизаций Ближнего Востока; мы должны укрепить военные и политические связи между странами Центральной и Юго-Восточной Европы в совместной обороне против Востока и Запада»{92}.

Такие взгляды оставляли мало поля для маневра Запада и России. Их принуждали к стратегической обороне.

Роковой год

Именно германское стремление к гегемонии в Европе привело к антагонизму великих держав и их военному конфликту. Две из них — Франция и Россия — сомкнули свои силы для того, чтобы выстоять против Германии, претендующей на континентальное доминирование, а третья жертва германского роста — Британия — воспротивилась потере лидерства на морях. Прежде часто бывшие врагами и воевавшие между собой Британия, Россия и Франция, встретив общего противника, ощутили в конце первого десятилетия XX в. общность судеб. Их союз, как казалось, не только гарантировал выживание. Теперь Франция могла рассчитывать на возвращение утерянных провинций Эльзаса и Лотарингии; Британия могла предотвратить консолидацию всего европейского континента; Россия надеялась на ослабление германского экономического засилья. В результате Германия, имея все шансы силою материальных обстоятельств создать самый мощный в мире политико-экономический блок «Средней Европы» (от Испании до России и от Норвегии до Балкан), вызвала консолидацию всех своих возможных противников. Как пишет Черчилль, «посредине своего восхитительного успеха немцы собственными руками разрушили основания своего процветания».

В критический момент своей истории Россия, устрашенная германским динамизмом, выбрала европейский Запад против европейского Центра. Сейчас, с «высоты» начала следующего века, довольно отчетливо видно, что великая страна нуждалась в безопасности, в гарантии от эксцессов германского динамизма, но она никак не нуждалась в территориальной экспансии, которая создавала для России лишь новые проблемы.

Английский историк X. Сетон-Уотсон считает, что, даже если бы некий великий политик в Берлине удержал Германию от рокового союза с австрийским империализмом, это не сохранило бы надолго русско-германскую дружбу. Внутренние конфликты все равно взорвали бы Австро-Венгерскую империю и неизбежно встал бы вопрос о дунайском наследстве. Повтор раздела Польши, столь скрепившего дружбу России и Германии, был уже невозможен. Россия, возможно, отдала бы Германии не только Австрию, но и Чехию. Германия, со своей стороны, видимо, достаточно легко согласилась бы на предоставление России Галиции, а также, возможно, Румынии и Трансильвании.

«Но германское правительство, чьи границы простирались бы до Юлианских Альп, едва ли позволило бы России доминировать на восточном побережье Адриатики. И венгры не позволили бы никакой державе решать за себя свою судьбу. Раздел Австрии вызвал бы жестокие конфликты, которые вскоре же привели бы Германию и Россию к противоречиям. Партнерство Германии с Россией за счет Австрии было столь же невозможно, как и партнерство России с Австрией за счет Германии — на чем настаивали неославянофилы. Оставалась лишь третья комбинация — Германия и Австрия в роли защитников Германии от России»{93}.

В январе 1914 г., ощущая страх за будущую судьбу Сербии и пытаясь оценить последствия прибытия германских офицеров фон Сандерса в Турцию, С. Д. Сазонов издал меморандум со своей оценкой сложившегося положения:

«Попадание Проливов в руки сильного государства означает полное подчинение экономического развития всего юга России этому государству. Тот, кто контролирует Проливы, держит ключи не только к Черному морю и Средиземноморью, но и возможности проникновения в Малую Азию, к гегемонии на Балканах»{94}.

Австро-Венгерская империя, по его мнению, находилась на грани распада и едва ли могла выдержать серьезные испытания. В этой ситуации фракция военных в Вене может встать на путь авантюр, стремясь чрезвычайными мерами остановить распад страны, стараясь в то же время ослабить единство России. Именно с этой целью Вена поддерживает польские элементы в Галиции против Русской Польши. Австрийская пропаганда обещала полякам в будущей войне восстановление их государственности.

21 февраля 1914 г. меморандум Сазонова обсуждался на чрезвычайной конференции в Петербурге. Над обсуждающими витала идея, что вопрос о проливах будет трудно локализовать. Начальник генерального штаба генерал Жилинский прямо сказал, что судьба Проливов будет решена на российском западном фронте. Но он заметил при этом, что русская армия будет готова к полномасштабным сражениям только в 1915 — 1916 гг. Морские же позиции России на юге будут защищены лишь через несколько лет с созданием полнокровного Черноморского флота.

В феврале 1914 года царь Николай предложил английскому правительству провести закрытые военные переговоры. Весной 1914 года одна из крупнейших российских партий — прежде прогерманские октябристы — окончательно присоединилась к антигерманскому фронту. То была реакция на посылку немцами своих военных советников в Турцию. Теперь сторонники союза с европейским Западом против европейского Центра решительно возобладали в российской внешней политике. Связи с Францией уже виделись нерасторжимыми, но Россия хотела знать позицию и английской стороны. Предполагалось, что союз России с Францией и Англией удержит Германию от безумия.

«Мир может быть обеспечен только в тот день, когда тройственная Антанта будет трансформирована в оборонительный союз без секретных соглашений и этот факт будет публично оглашен во всех газетах мира. В этот день опасность германской гегемонии окончательно исчезнет и каждый из нас сможет спокойно следовать своим собственным курсом: англичане возьмутся за решение социальных проблем, волнующих их; французы смогут заняться самообогащением, защищенные от всякой угрозы извне; а мы сможем консолидироваться и осуществить нашу экономическую организацию»{95}.

В то же время в Петербурге читали рассуждения аккредитованного в Бухаресте австрийского посла Ридля. Тот делил Европу на три части. В первую входили «пиратские» государства — Англия и Франция, «жившие за счет эксплуатации колоний». Блоку центральных государств следовало изолировать их и изгнать с европейского рынка. Во вторую группу входила Россия, которая «не имела права оставаться в Европе. Она должна быть загнана в Азию или, по меньшей мере, отодвинута за пределы Москвы. Россия должна быть отрезана от Балтийского и Черного морей и, уменьшенная в размерах, предоставлена собственной экономической судьбе»{96}.

Остальную Европу следует организовать в Великий таможенный союз, в котором к германскому блоку неизбежно примкнут Италия, Швейцария, Бельгия и Голландия, равно как и Балканы.

Обеспокоенное возможностью еще недавно невероятного союза России и Запада, германское министерство иностранных дел связалось с главным редактором «Берлинер тагеблатт» Т. Вольфом, и тот в двух статьях (конец мая — начало июня 1914 года) отразил осведомленность Берлина о процессе сближения Лондона и Петербурга. Петербург, может быть, и замедлил бы этот процесс, но стратегическое планирование немцев оставляло России слишком мало места для военно-дипломатического маневра.

При этом ни Россия, ни европейский Запад не имели планов нападения на Германию ни в 1914 году, ни в будущем. Даже германский канцлер Бетман-Гольвег, говоря о потенциальной русской угрозе, никогда не утверждал прямо, что Россия в будущем постарается использовать свою мощь против Германии. Политические интересы России были связаны вовсе не с Центральной Европой. Возможно, где-то около 1917 года Россия могла начать давление на Турцию с целью открытия проливов, но Петербург, насколько можно судить, никогда по собственной инициативе не пошел бы на провокацию войны с европейским экономическим колоссом, связи с которым были столь существенны для русской модернизации. Чтобы избежать войны, Германия могла просто присоединиться к Британии и Франции в защите Оттоманской империи.

Нельзя сказать, что у царя не было предчувствий. Предлагая в 1897 году созвать в Гааге конференцию по разоружению, Николай II нашел проникновенные слова:

«Сотни миллионов посвятили себя созданию ужасных машин разрушения, которые, хотя они сегодня считаются последним словом науки, обречены завтра потерять всю свою значимость вследствие новых открытий в той же сфере. Национальная культура, экономический прогресс и обеспечение процветания парализовано либо сдерживается в своем развитии. Более того, в пропорции к вооружениям, увеличиваемым каждой державой, она, эта держава, все меньше способна достичь целей, которые правительства ставят перед собой. Экономический кризис, во многом возникающий из-за системы крайнего вооружения, и постоянная опасность, которую несут с собой массовые вооружения, превращают вооруженный мир наших дней в тяжелейшее бремя. Кажется очевидным, что, если такое положение вещей будет сохраняться, это неизбежно поведет к тому самому катаклизму, который страны стараются отвести от себя и ужасы которого заставляют трепетать каждого мыслящего человека».

Царь словно предвидел трагедию русской истории. Если в Гааге он и был наивен, то это ныне не выглядит большим пороком, чем самоуверенное выступление германского представителя, собственно, торпедировавшего русское предложение о европейском разоружении:

«Я не думаю, что все нации угнетены бременем вооружений. В Германии население не склоняется под гнетом налогообложения; оно не чувствует себя находящимся на краю пропасти; оно не устремилось к краху. Напротив, богатство, довольство и уровень жизни никогда не были выше. Служба в армии не является бременем — это патриотический долг, и ей Германия обязана, во-первых, своим существованием, во-вторых, своей безопасностью и процветанием»{97}.

Канун

Ранним утром двадцать третьего июня 1914 года вторая эскадра под командованием сэра Джорджа Уоррендорфа подошла к основной германской базе — Килю. Когда туман рассеялся, стали видны берега, темные от собравшихся зрителей. Яхты и маленькие корабли кружили вокруг британских гигантов. Британский адмирал прибыл на флагман германского флота «Фридрих Великий». На следующий день из Берлина приехал сам министр военно-морского флота фон Тирпиц. На хорошем английском, потягивая шампанское, он описал английским гостям настоящее и будущее германского флота Двадцатиоднопушечный салют приветствовал прибытие кайзера. На яхте «Гогенцоллерн» тот обогнул британский флагман «Король Георг Пятый», на палубе которого выстроились английские моряки в белом и красном. Надев мундир британского адмирала флота, Вильгельм II взошел на английский флагман, где его ждал ланч в обитых красным деревом апартаментах адмирала Уоррендера. В вазах стояли цветы, а оркестр играл шедевры германской музыки. Кайзер старался быть занимательным, он спрашивал, ругаются ли матросы на британском флоте. Чуть позже Вильгельм II участвовал в гонках на рейде Киля, германские моряки, все в белом с золотым шитьем, пили виски с содовой в британских кают-компаниях, а молодые английские офицеры играли на берегу в теннис, футбол, чуть позже появившись на танцплощадках. Германское адмиралтейство раздавало бесплатные билеты для посещения Берлина и Гамбурга.

Представить себе в этот момент, что оба флота были созданы для того, чтобы уничтожить друг друга, было невозможно. Человеком из другого мира казался командор фон Мюллер — германский военно-морской атташе в Лондоне, страстно шептавший в толпе германских офицеров:

«Опасайтесь этих англичан. Англия готова нанести удар; война неизбежна, и целью их визита является шпионаж. Они хотят знать, насколько мы готовы. Где бы вы ни были, не говорите им ничего о наших подводных лодках!»

Заблудившись, пожилой лорд Брести (друг кайзера) оказался в строго секретном доке германских подводных лодок, где был арестован и отпущен лишь к ужину. Адмирал Уоррендер позволил германским морякам посещать все, за исключением радиорубки и контрольного отсека. Со своей стороны, немцы не смогли ответить тем же — они не позволили британским офицерам осмотреть их суда.

В июне 1914 г. в Кронштадт с визитом прибыла английская эскадра во главе с адмиралом Битти. Обозревая перед англичанами мировой горизонт, царь Николай представил распад Австро-Венгерской империи лишь вопросом времени; недалек день, когда мир увидит самостоятельные венгерское и богемское королевства. Южные славяне, вероятно, отойдут к Сербии, трансильванские румыны — к Румынии, а германские области Австрии присоединятся к Германии. Тогда некому будет вовлекать Германию в войну из-за Балкан, и это, по мнению царя, послужит общему миру. Император Николай был уверен, что союз России и Запада остановит экспансионизм Берлина:

«Германия никогда не осмелится напасть на объединенную Россию, Францию и Британию, иначе как совершенно потеряв рассудок».

Россия пользовалась на Западе значительным престижем. Военный министр Британии лорд Китченер давал России как стратегическому фактору очень высокую оценку. Он питал очевидное уважение к русской военной мощи. Он был одним из многих, кто верил, что «великая программа» военного строительства сделает Россию к 1917 г. доминирующей военной державой Европы. (Вера Китченера в русскую армию сочеталась с низким мнением о французской армии. В 1911 г. Китченер сказал, что немцы в случае войны просто сметут французскую армию и сохранение западного фронта будет зависеть от русской армии). Чрезвычайно высокого мнения о потенциале России был начальник генерального штаба сэр Уильям Робертсон. Первый лорд адмиралтейства Черчилль в августе 1914 года писал, что «Россия непобедима». Наиболее влиятельный американский внешнеполитический аналитик этого времени полковник Хауз пришел к выводу, что победа Антанты означала бы ни много ни мало гегемонию России на всем континенте Евразии.

Высокого мнения о мощи России был и посол Франции в Петербурге Морис Палеолог. Он верил, что после разгрома Германии Россия и Франция осуществят лидерство в Европе. На совместных конференциях 1911-1913 гг. русские и французские генералы твердо расписали, что они должны делать в «час икс»:

«При первом же известии о мобилизации в Германии мобилизовать свои силы без предварительных дискуссий».

В 1913 г. генерал Жоффр объявил, что Франция на десятый день мобилизации сконцентрирует на фронтовых позициях полтора миллиона солдат. В ответ генерал Жилинский сообщил, что в 1914 г. Россия будет в состоянии на тринадцатый день бросить против Германии в бой 800 тысяч человек. Это обещание имело значительные последствия.

За неделю до мирового конфликта император Николай и президент Франции Пуанкаре приближались на яхте к причалу в Петергофе.

«Сквозь великолепный парк, бьющие фонтаны воды — любимое зрелище Екатерины II — показываются на верху длинной террасы, с которой величественно ниспадает пенящийся водопад. А по пышности мундиров, по роскоши туалетов, по богатству ливрей, по пышности убранства, общему выражению блеска и могущества, зрелище так великолепно, что ни один двор в мире не мог бы с ним сравниться».

Зрелище это уже никогда не повторится. Неосмотрительность, ложный расчет, легковесная уверенность в своих силах закрыли романовское трехсотлетие в русской истории.

В Сараеве был уже убит наследник венского престола, но австрийцы не осмелились предъявить свой ультиматум Сербии во время июльского визита Пуанкаре. Австрийский министр иностранных дел полагал, что «было бы неразумным предпринимать угрожающие шаги в отношении Белграда в тот самый момент, когда миролюбивый и сдержанный царь Николай и безусловно осторожный герр Сазонов находятся под влиянием воинственных Извольского (посла России в Париже) и Пуанкаре»{98}.

Убийство эрцгерцога Фердинанда, австрийский ультиматум Сербии, обращение сербов за помощью к России и последующий спуск к войне стали хрестоматийным материалом. В Петербурге Сазонов предупредил австрийского посла: «Вы зажигаете европейский пожар!» Царь боялся военной катастрофы. 24 июля 1914 года Сазонов попросил посла Бьюкенена прибыть во французское посольство для трехсторонних переговоров. Во французском посольстве русский министр иностранных дел указал, что Австрия никогда бы не предъявила столь дерзкого ультиматума Сербии, если бы не была уверена заранее в одобрении и поддержке Германии. Он обратился к западным послам: «Может ли Россия рассчитывать на поддержку ее партнеров в Тройственном Согласии?» Представитель Франции на этот вопрос ответил утвердительно. Посол Бьюкенен не был столь однозначен.

В три часа пополудни (24-го) западные послы встретились с Сазоновым, который еще дрожал от спора. Германский посол Пурталес упрекал русских за то, что они не любят Австрии. А за что они должны были ее любить? Ее император был обязан русским войскам своей короной, полученной после вступления русских в Венгрию в 1849 году. А свою «благодарность» Австрия показала, заняв враждебную России позицию в ходе войны России с Западом в 1855 году, аннексировав без согласования с Россией Боснию и Герцеговину в 1908 году.

26 июля Австрия объявила войну Сербии. Вечером 29 июля царь Николай, уступая давлению своих военных советников, пришел к той точке зрения, что мобилизация необходима.

После предъявления германской ноты Петербургу, поддерживающей чрезвычайно жесткие австрийские требования, Россия получила немедленно уведомление Франции, что выполнит все свои обязательства в случае кризиса.

Определяющим фактом возникшей ситуации было то, что военное руководство Германии и Австро-Венгрии — генералы Мольтке и Конрад считали войну центральных держав с Россией неизбежной. И чем раньше она начнется, тем лучше для Германии и Австро-Венгрии. С каждым годом империя славян набирала силу, что усложняло борьбу с ней. Кайзер Вильгельм и канцлер Бетман-Гольвег, разделив эту точку зрения, решили судьбу своих государств. Обращаясь к кайзеру, Бетман-Гольвег прямо сказал: «Россия должна быть безжалостно подавлена»{99}.

29 июля генерал фон Мольтке написал решающий меморандум канцлеру Бетман-Гольвегу:

«Ввиду того, что Россия выступила на стороне преступной нации, война, которая на десятилетия уничтожит цивилизацию всей Европы, неминуема... Чувство верности принадлежит к числу наиболее прекрасных черт германского характера»{100}.

Единственный способ поднять на войну германский рабочий класс, считали вожди Германии, заключался в том, чтобы указать ему на угрозу царского доминирования в Европе, породить ужас перед нашествием славянских орд.

Берлин начал прощупывать почву на британском направлении. 30 июля 1914 г. министр иностранных дел фон Ягов сказал британскому послу сэру Эдуарду Гошену, что если Франция мобилизует свои вооруженные силы, Германия выступит против нее. Гошен докладывает в Лондон:

«Он сожалел об этом, так как знал, что Франция не желала войны, но германское поведение будет диктоваться военной необходимостью»{101}.

Мобилизация

В четверг 30 июля 1914 г. австрийский император Франц-Иосиф объявил мобилизацию в Австро-Венгрии. Россия стояла перед выбором. В решающий момент министр иностранных дел Сазонов сказал побледневшему царю в Петергофе: «Или мы должны вынуть меч из ножен, чтобы защитить наши жизненные интересы... или мы покроем себя вечным позором, отвернувшись от битвы, предоставив себя на милость Германии и Австрии».

Грустный император посчитал необходимым согласиться с этими доводами. Сазонов немедленно сообщил в Генеральный штаб генералу Янушкевичу, что он может отдавать приказ о мобилизации — «и после этого разбить свой телефон».

28 июня, в воскресенье, кайзер Вильгельм участвовал в парусных гонках неподалеку от Киля, когда начальник военно-морского кабинета адмирал Мюллер приблизился на катере:

«Я сказал ему, что у меня плохие новости. Его величество настоял, чтобы я сообщил ему все немедленно, и я прошептал ему на ухо сообщение из Берлина об убийстве наследного герцога Франца-Фердинанда. Кайзер был очень спокоен и только спросил: «Не будет ли лучше прекратить гонки?»

У англичан летом 1914 года были основания надеяться, что они останутся в стороне от европейского конфликта. Принятое восемью годами ранее так называемое «моральное обязательство» сэра Эдварда Грея не имело прямого касательства к событиям на Балканах. Англия обязалась защищать независимость Бельгии на континенте, но в первые дни после гибели эрцгерцога Фердинанда трудно было увидеть связь между сараевским убийством и неприкосновенностью бельгийских границ. У Черчилля не было предчувствия, что происходит необратимое, что спор между Веной и Белградом столкнет две коалиции. В письме Грею 22 июля 1914 года он писал:

«Для сохранения британских интересов на континенте Вы должны в своей дипломатии пройти два этапа. Во-первых, Вы должны постараться предотвратить конфликт между Австрией и Россией; во-вторых, если на первом этапе мы потерпим неудачу, Вы обязаны предотвратить втягивание в конфликт Англии, Франции, Германии и Италии».

В любом случае Черчилль предвидел длительные переговоры и верил в возможность остановить катящееся колесо войны.

Берлин принял решение о войне между пятым и седьмым июля 1914 года. В последующем он безмерно торопил Вену выступить с ультиматумом «без задержки» (так писал министр иностранных дел фон Ягов австрийскому послу в Берлине 9 июля). Через три дня посол Германии в Вене Чиршки потребовал от австрийского министра иностранных дел Берхтольда «быстрой акции». Германия не понимает причин задержки Австро-Венгрии. Более того — Чиршки выступил с прямыми угрозами: «Германия будет считать дальнейшие задержки переговоров с Сербией признанием с нашей стороны слабости, что нанесет ущерб нашей позиции в Тройственном союзе и окажет влияние на будущую политику Германии». Убедившись, что французский президент Раймон Пуанкаре покинул Петербург после официального визита (немцы посчитали необходимым оставить сдержанного царя Николая и осторожного министра Сазонова без возбуждающего общества Пуанкаре и российского посла в Париже Извольского), Вена послала 23 июля свой ультиматум Белграду. Сербы ожидали ультиматума о наказании, а получили ультиматум, требующий полной сдачи — под руководством австрийских офицеров очистить страну от противников немцев. Сам император Франц-Иосиф сказал, что «Россия никогда не примет его. Будет большая война». Получив текст ультиматума утром 24 июля сэр Эдвард Грей охарактеризовал его как «самый потрясающий документ, когда-либо посланный одним государством другому». В Петербурге Сазонов сказал австрийскому послу: «Вы поджигаете Европу». Грей и Сазонов немедленно запросили Вену продлить срок ультиматума. С другой стороны, и Грей и Сазонов начали давление на Белград с целью убедить его принять австрийский ультиматум. Россия готова была принять любой вариант, который оставлял бы Сербию независимым государством.

Дэвид Ллойд Джордж 23 июля 1914 года поделился с палатой общин своим мнением, что современная цивилизация выработала достаточно эффективные способы урегулирования международных споров, главным из которых является «здравый и хорошо организованный арбитраж». 24 июля на заседании кабинета министров обсуждались ирландские проблемы, когда министр иностранных дел Грей довольно неожиданно начал читать поступившую к нему ноту Австро-Венгрии сербскому правительству по поводу убийства наследника австро-венгерского престола. Глухой голос Грея внезапно завладел вниманием присутствующих. Это была не нота — это был ультиматум, и при всей склонности Сербии разрешить конфликт было ясно, что ей трудно будет принять его. Выслушав поступивший из Вены текст, Черчилль написал Клементине:

«Европа трепещет, находясь на грани всеобщей войны. Австрийский ультиматум Сербии — это возмутительный документ». Асквит писал Венеции Стенли, что «австрийцы — самый глупый народ в Европе. Мы в самом опасном за последние сорок лет положении».

Поздно вечером этого дня Черчилль ужинал с германским судовладельцем Альбертом Балиным. Все мысли были устремлены в одну точку, и немец спросил Черчилля: «Россия выступит против Австрии, и мы тоже начнем свой марш. Если мы вмешаемся, Франция тоже выступит, но что же будет делать Англия?» Черчилль посчитал нужным предостеречь немцев от ложного представления, будто «Англия ничего не предпримет в этом случае».

Сербия согласилась на требования ультиматума за исключением пункта о контроле австрийских офицеров. Она готова на арбитраж великих держав или на передачу дела в Международный суд в Гааге. Но австрийский посол Гизль захватил уже упакованные чемоданы и сел на поезд, уходящий в Вену в шесть тридцать вечера (ровно через полчаса после истечения ультиматума и получения сербского ответа). Уже с австрийской территории он телеграфировал в Вену, что не все австрийские требования выполнены. Вену охватил безумный восторг, толпы венцев вышли на улицы. Сербскую змею следовало раздавить. (Министр иностранных дел Австро-Венгрии посчитал благоразумным в такой обстановке не обнародовать доклад специального следователя герра Визнера, пришедшего в Сараеве к заключению, что «не существует доказательств или даже оснований для сомнений в том, что сербское правительство имеет отношение к шагам, приведшим к преступлению»). На этом этапе даже «прогерманец» в британском кабинете Холдейн пришел к выводу, что «германский генеральный штаб сидит в седле». Грей сказал палате общин: «Мы находимся рядом с величайшей катастрофой, когда-либо обрушивавшейся на Европу... Прямые и косвенные последствия этого конфликта неисчислимы».

В этот вечер Герберт и Марго Асквит принимали чету Черчиллей и Бенкендорфов. Асквит был в явно подавленном состоянии. С этого времени кабинет министров заседал ежедневно. Грей в это время снимал дом у Черчилля, поскольку первый лорд адмиралтейства жил в казенном доме адмиралтейства. В самые острые дни кризиса он переселился к близко от Вестминстера живущему Холдейну. Специальный слуга день и ночь сидел у дверей, передовая ящик с телеграммами Грею. У Грея была «простая» философия:

«Отступить от событий означает доминирование Германии, подчиненность Франции и России, изоляцию Великобритании. В конечном счете Германия завладеет властью над всем континентом. Как она использует эту власть в отношении Англии?»

Прибывшему из норвежских фиордов Вильгельму царь Николай телеграфировал:

«Я рад, что вы возвратились... Подлую войну объявили слабой стране... Я прошу вас во имя нашей старой дружбы остановить ваших союзников, чтобы они не зашли слишком далеко».

На полях этой телеграммы Вильгельм пометил:

«Признание его собственной слабости».

Германский замысел был достаточно прост: конфликт локализовать, Сербию сделать зоной влияния Вены, влияние Австрии возродить, Россию лишить статуса великой державы, баланс сил на Балканах изменить, соотношение сил в Европе изменить радикально.

Если Сербия, Россия, Франция и Англия соглашались с логикой Берлина, история Европы делала бы достаточно крутой поворот.

На пляже в этот день Черчилль быстро раздал детям лопаты и начал строить песочный дворец у самой кромки волн. Мы читаем в его дневнике: «Это был прекрасный день. Северное море сверкало до самого горизонта». Но на соседней вилле был телефон, и именно по нему в полдень этого воскресенья Черчилль узнал о том, что Вена признала ответ Сербии неудовлетворительным, порвала дипломатические отношения с ней и произвела мобилизацию. Теперь безмятежно ожидать развития событий было нельзя, и Черчилль отправился в Лондон ближайшим поездом. В газетах сообщалось, что толпы венцев «охватила буря восторга, огромные толпы шествуют парадом по улицам и поют патриотические песни». Готова ли была Британия видеть Европу германизированной? Собственно, это прояснилось вечером 29 июля, когда посол Лихновский телеграфировал Бетман-Гольвегу содержание своей беседы с Греем. Министр желал, чтобы Австрия приостановила свои действия и согласилась на посредничество Германии, Италии, Франции и Британии. Если Австрия не примет этого предложения, то считать британский нейтралитет гарантированным не следует.

«Британское правительство может оставаться в стороне до тех пор, пока конфликт ограничен Австрией и Россией. Но если в дело будут вовлечены Германия и Франция, тогда ситуация для нас радикально изменится и британское правительство будет вынуждено изменить свою точку зрения».

Для Бетман-Гольвега это был гром среди ясного неба. Мы можем прочитать комментарии кайзера на полях телеграммы Лихновского:

«Худший и самый скандальный образец английского фарисейства. Я никогда не подпишу морской конвенции с этими негодяями... Эта банда лавочников пыталась усыпить нас обедами и речами».

Черчилль спросил Грея, содействовал ли бы его дипломатическим усилиям приказ о сосредоточении британского флота. Грей ухватился за эту мысль и просил сделать заявление о приведении английского флота в состояние боевой готовности как можно скорее: такое предупреждение подействует на Германию и Австрию. В служебной записке, ставшей известной только после окончания войны, значилось: «Мы надеялись, что германский император поймет значение демонстративных действий английского флота». Лондонская «Таймс» одобрила заявление первого лорда адмиралтейства, как «адекватным образом выражающее наши намерения показать свою готовность к любому повороту событий».

На заседании военного кабинета 29 июля 1914 г. Черчилль заявил, что английский флот «находится в своем лучшем боевом состоянии. 16 линейных кораблей сосредоточены в Северном море, от 3 до 6 линкоров — в Средиземном море. Второй флот метрополии будет готов к боевым действиям в течение нескольких дней. Наши запасы угля и нефти достаточны». Кабинет министров решил послать телеграммы военно-морским, колониальным и военным учреждениям с приказом объявить боевую готовность в 2 часа пополудни.

Около полуночи 29 июля германский канцлер призвал к себе британского посла Гошена. «Великобритания никогда не позволит сокрушить Францию». Но, предположим, Германия нанесет Франции поражение в войне, но не «сокрушит» ее. Останется ли Англия нейтральной, если Германия пообещает территориальную целостность Франции и Бельгии после войны? Грей отверг предложение Бетман-Гольвега как «бесчестное»: «Заключать сделку с Германией за счет Франции — бесчестие, от которого доброе имя страны не может быть отмыто». Асквит санкционировал немедленную посылку телеграммы.

«План Шлиффена» требовал от германских генералов выступления против Франции через территорию Бельгии. Бельгийский нейтралитет не считался немцами препятствием. На этот счет начальник генерального штаба Гельмут фон Мольтке (племянник соратника Бисмарка) не имел моральных мук:

«Мы обязаны игнорировать все банальности в отношении определения агрессора. Лишь успех оправдывает войну».

Потерянные часы и дни ставили под сомнение реализацию самого плана. Канцлер попросил у осаждающих его генералов еще одни сутки. Тем временем Россия осуществила мобилизацию против Австро-Венгрии. Германия — австрийский союзник — 30 июля потребовала отказа от мобилизации русской армии, давая Петербургу только 24 часа на раздумье. Французов в этой обстановке больше всего интересовала позиция Лондона. В Форин-офис Эдвард Грей сообщил французскому послу Полю Камбону, что до настоящего времени события на континенте не имеют прямого отношения к Англии, хотя «бельгийский нейтралитет может стать решающим фактором».

Надежда на мирное разрешение спора сохранялась до 31 июля 1914 года. В этот день лорд Китченер сказать Черчиллю, что жребий брошен, что на повестке дня германское наступление против Франции. Премьер-министр Асквит поделился со своей давней близкой знакомой (аккуратно записывавшей беседы с премьером в свой дневник):

«Если мы не поддержим Францию в момент реальной для нее опасности, мы никогда уже не будем подлинной мировой силой».

В полдень 1 августа истек срок германского ультиматума России. Через пятьдесят две минуты германский посол в России граф Пурталес позвонил Сазонову и объявил о состоянии войны между двумя странами. В пять часов вечера кайзер объявил всеобщую мобилизацию, а в семь Пурталес вручил Сазонову декларацию об объявлении войны. «Проклятие наций будет на вас», — сказал Сазонов. «Мы защищаем свою честь», — ответил Пурталес. Остановить рыдании он уже не смог. Тем временем кайзер Вильгельм обратился к королю Георгу V:

«Если Франция предложит мне нейтралитет, который должен быть гарантирован британским флотом и армией, я воздержусь от нападения на Францию...»

Когда Лихновский передал, что о подобной гарантии не может быть и речи, кайзер отпустил вожжи своих генералов. Германская икона — «план Шлиффена» стал расписанием действий германской нации.

В письме лорду Роберту Сесилю Черчилль писал:

«Если мы позволим Германии растоптать нейтралитет Бельгии, не оказав при этом помощь Франции, мы окажемся в очень печальном положении».

Утром 2 августа, когда Герберт Асквит еще завтракал, явился германский посол Лихновский.

«Он был очень эмоционален, — пишет Асквит, — и умолял меня не становиться на сторону Франции. Он сказал, что у Германии, зажатой между Францией и Россией, больше шансов быть сокрушенной, чем у Франции. Он, бедный человек, был очень взволнован и рыдал... Я сказал ему, что мы не вмешаемся при выполнении двух условий: 1) Германия не вторгается в Бельгию и 2) не посылает свой флот в Ла-Манш».

В решающий для английской истории момент Ллойд Джордж был единственным влиятельным членом кабинета министров, склонным к нейтралитету. В серии записок, которые в ходе многочисленных обсуждений передавались через стол Ллойду Джорджу, приводились самые разнообразные аргументы, включая патриотизм, имперские выгоды и мотивы личной дружбы. Вечером 1 августа Черчилль обедал в адмиралтействе.

«Мы сидели за столом и играли в бридж, карты только что были розданы, когда принесли красный ящик из Форин-офис. Я открыл его и прочитал: «Германия объявила войну России».

Теперь у Черчилля не было сомнений, что началась цепная реакция, которая затронет и Британию. Первый лорд адмиралтейства покинул игорный стол, пересек площадь Конных парадов и через калитку парка пошел на Даунинг-стрит, 10. Как вспоминали присутствующие, на лице Черчилля читалось воодушевление. Черчилль, сообщил Асквиту, что мобилизует военно-морские силы и направляет крейсера для охраны торговых путей. Это было именно то, что совсем недавно кабинет министров запретил ему сделать. На этот раз молчание премьер-министра означало согласие. «Я вернулся в адмиралтейство и отдал приказ». На обратном пути в адмиралтейство Черчилля встретил Грей со следующими словами: «Я только что сделал нечто важное. Я сказал французскому послу Камбону, что мы не позволим германскому флоту пройти в пролив Ла-Манш».

После полуночи Черчилль написал жене:

«Вот и все. Германия оборвала последние надежды на мир, объявив войну России. Германская декларация о войне против Франции ожидается с секунды на секунду... Мир сошел с ума, мы должны бороться за себя и за наших друзей».

Огромный по важности вопрос стоял перед Британией.

«Нам, — докладывал после беседы с Сазоновым посол Бьюкенен, — придется выбирать между активной поддержкой России или отказом от ее дружбы. Если мы ее теперь покинем, то мы не сможем рассчитывать на дружественные отношения с ней»{102}.

Анализируя этот критический для XX в. эпизод, британский посол Бьюкенен приходит к следующему выводу:

«Германия прекрасно знала, что военная программа, принятая Россией после нового закона о германской армии в 1913 г., будет выполнена только в 1918 г., а также и то, что русская армия недостаточно обучена современным научным методам ведения войны. В этом был психологический момент для вмешательства, и Германия ухватилась за него»{103}.

Сэр Эдвард Грей пока еще убеждал французского посла Камбона, что война между Россией, Австрией и Германией не затрагивает интересов Британии. Волнующийся посол спросил: «Не собирается ли Англия выжидать не вмешиваясь, до тех пор пока французская территория не будет целиком оккупирована?»

Грей убеждал коллег по кабинету: «Если Германия начнет господствовать на континенте, это будет неприемлемым как для нас, так и для других, потому что мы окажемся в изоляции».

Но 1 августа 1914 г. двенадцать из восемнадцати министров выступили против поддержки Франции в случае войны. Посол Камбон говорил британским парламентариям: «Все наши планы составлялись совместно. Наши генеральные штабы проводили консультации. Вы видели все наши расчеты и графики. Взгляните на наш флот! Он весь находится в Средиземном море в результате договоренности с вами, и наши берега открыты врагу. Вы сделали нас беззащитными!»{104}

Если Англия не вступит в войну, Франция никогда этого не простит.

3 августа последовал германский ультиматум Бельгии. Теперь почти все министры были согласны с тем, что у Англии нет выбора. Теперь уже Ллойд Джордж уговаривал лорда Морли и сэра Джона Саймона — двух членов кабинета, которые сопротивлялись вступлению в войну. Морли ушел в отставку, а Саймона удалось уговорить. Все точки над «i» были поставлены, когда кайзер Вильгельм II объявил войну Франции и информировал бельгийцев, что германские войска войдут на бельгийскую территорию в течение следующих 12 часов.

Когда премьер-министр Асквит во главе кабинета вошел в зал палаты общин, депутаты встретили его овацией. На Даунинг-стрит премьер Асквит, прочитав телеграмму, согласился объявить мобилизацию. На следующий день — 3 августа 1914 г., в три часа дня — он выступил с построенной экспромтом речью. В палате общин пришлось поставить дополнительные кресла. Находясь между нынешним премьером Асквитом и будущим — Ллойд Джорджем, Эдвард Грей выступил с самой важной речью своей жизни.

Пятидесятидвухлетний вдовец, хладнокровный, бесстрастный, трудолюбивый, расслабляющийся лишь во время рыбной ловли, сэр Эдвард Грей имел репутацию серьезного и ответственного политика. Его слова прозвучали как рок:

«Я прошу палату общин подумать, чем, с точки зрения британских интересов, мы рискуем. Если Франция будет поставлена на колени... если Бельгия падет... а затем Голландия и Дания... если в этот критический час мы откажемся от обязательств чести и интересов, вытекающих из договора о бельгийском нейтралитете... Я не могу поверить ни на минуту, что в конце этой войны, даже если бы мы и не приняли в ней участия, нам удалось бы исправить случившееся и предотвратить падение всей Западной Европы под давлением единственной господствующей державы... мы и тогда потеряем наше доброе имя, уважение и репутацию в глазах всего мира, кроме того, мы окажемся перед лицом серьезнейших и тяжелейших экономических затруднений»{105}.

Бледный как мел Грей объявил, что, если Англия не поддержит Бельгию, «мы потеряем уважение всего мира». Несколько пацифистов в палате общин пытались остановить безумие, но их заглушили криками «садитесь!». Многие в стране думали, как Литтен Стрейчи, известный публицист:

«Бог разместил нас на этом острове, а Уинстон Черчилль дал нам военно-морской флот. Было бы абсурдно не воспользоваться этими преимуществами».

Но, пожалуй, самое точное определение текущего момента дал Грей, который, может быть, более всех сделал для вовлечения Британии в войну. Стоя у окна в этот вечер и наблюдая, как зажигаются уличные огни, он сказал:

«Огни сейчас гаснут повсюду в Европе, и, возможно, мы не увидим их снова зажженными на протяжении жизни нашего поколения».

Это была выданная заранее эпитафия тем 750 тысячам молодых англичан, которым суждено было погибнуть в битвах Первой мировой войны, — эпитафия прежнему мировому порядку, старой системе социальных отношений.

Именно в это время Германия объявляла войну Франции. Канцлер Бетман-Гольвег говорил о неких восьмидесяти офицерах, которые в прусской униформе пересекли границу на двенадцати автомобилях, о летчиках, которые якобы сбросили бомбы на Карлсруэ и Нюрнберг. Канцлера превзошел министр иностранных дел фон Ягов, распространявшийся относительно французского врача, пытавшегося заразить колодцы Меца холерой.

Берлин полностью игнорировал ноту Грея, сокращая последние часы мира, хотя после столетия безмятежного спокойствия трудно было представить, что явит собой военный конфликт для Британии. Позади был не только век относительной безопасности, но и превосходства Британии (или, если выражаться словами германского министра Матиаса Эрцбергера, «столетие нетерпимой гегемонии»).

В два часа пополудни Асквит уведомил палату общин о посланном в Берлин ультиматуме. Уайтхолл был заполнен возбужденной толпой. «Все это наполняет меня печалью», — напишет он Венеции Стенли. Не в силах сдержать волнение, Асквит сел за руль автомобиля и отправился на часовую прогулку, затем вернулся на Даунинг-стрит. Шли часы, Марго Асквит смотрела на спящих детей. Затем она присоединилась к мужу. В комнате кабинета сидели Грей, Холдейн и другие. В девять вечера пришел Ллойд Джордж. Все молчали. Вдали слышалось пение толпы. С ударами Биг Бена лица министров побелели. Как пишет Ллойд Джордж, «это были самые роковые минуты для Англии, с тех пор как существуют Британские острова... Мы вызывали на бой самую могущественную военную империю, которая когда-либо существовала... Мы знали, что Англии придется выпить чашу до дна. Сможет ли Англия выдержать борьбу? Знали ли мы, что до того как мир в Европе будет восстановлен, нам придется пережить 4 года самых тяжелых страданий, 4 года убийств, ранений, разрушений и дикости, превосходящих все, что до сих пор было известно человечеству. Кто знал, что 12 миллионов храбрецов будут убиты в юном возрасте, что 20 миллионов будут ранены и искалечены. Кто мог предсказать, что одна империя вынесет потрясение войны; что другие три блестящих империи мира будут раздавлены в конец, и обломки их будут рассеяны в пыли; что революция, голод и анархия распространятся на большую половину Европы?»

Удары Биг Бена прозвучали тогда, когда Черчилль завершил диктовку инструкций своим адмиралам. Корабли военно-морского флота Британии получили сигнал:

«4 августа 1914 г. 11 часов пополудни. Начинайте военные действия против Германии».

Через открытые окна адмиралтейства Черчилль мог слышать шум толпы, окружившей Букингемский дворец. Публика пребывала в приподнятом настроении, слышалось пение — «Боже, храни короля». На Даунинг-стрит, 10 он увидел министров, сидящих в мрачном молчании вокруг покрытого зеленой скатертью кабинетного стола. Марго Асквит стояла у дверей, когда входил Уинстон Черчилль.

«У него было счастливое выражение лица, он буквально мчался через двойные двери в зал заседания кабинета».

Второй свидетель, Ллойд Джордж, записал:

«Через 20 минут после этого рокового часа вошел Уинстон Черчилль и уведомил нас, что все британские военные корабли извещены по телеграфу во всех морях о том, что война объявлена и им следует согласовать с этим свое поведение. Вскоре после этого мы разошлись. Этой ночью нам не о чем было больше говорить. Завтрашний день должен был принести с собой новые задачи и новые испытания. Когда я покинул зал заседаний, то чувствовал себя так, как должен чувствовать человек, находящийся на планете, которая вдруг чьей-то дьявольской рукой была вырвана из своей орбиты и мчится с дикой скоростью в неизвестное пространство».

4 августа в 7 часов вечера Британия направила ответ Германии: страна «считает своим долгом сохранить нейтралитет Бельгии и выполнить условия договора, подписанного не только нами, но и Германией». Британскому послу предписывалось потребовать в полночь «удовлетворительный ответ» и в случае отказа затребовать паспорта. Посол сэр Эдвард Гошен вошел в кабинет Бетман-Гольвега и нашел канцлера «очень взволнованным». Германский канцлер:

«Моя кровь закипела при мысли об этой лицемерной ссылке на Бельгию, что, разумеется, не было причиной вступления Англии в войну».

Действия Британии — «удар сзади человека, борющегося с двумя разбойниками». Британия берет на себя ответственность за последствия, которые могут последовать вследствие нарушения некого «суверенитета», клочка бумаги. Гошен постарался успокоить канцлера. «Ваше превосходительство слишком взволнованы, слишком потрясены известием о нашем шаге и настолько не расположены прислушаться к доводам рассудка, что дальнейший спор бесполезен».

Война

В четыре часа пополудни 30 июля царь подписал приказ о полной мобилизации русской армии. В шесть часов вечера аппараты Центрального телеграфа Петербурга разнесли во все концы империи роковой приказ. Свидетельствовал ли он об охватившей Петербург решимости?

Германский генерал фон Хелиус сомневался в этом — он докладывал из Петербурга в Берлин:

«Мобилизация здесь осуществляется из-за страха перед грядущими событиями и не затеяна с агрессивными замыслами. Лица, издавшие приказ о мобилизации, уже устрашены возможными последствиями»{106}.

Приказ о мобилизации был встречен обществом с ликованием. Россия защитит своего славянского союзника. У нее будут шесть миллионов солдат против трехмиллионной австрийской армии. Начальник германского генерального штаба Мольтке дал своему австрийскому коллеге совет немедленно начать свою мобилизацию. В Петербург кайзеровское правительство послало ультиматум «прекратить все военные меры, направленные против нас и Австро-Венгрии» в течение двенадцати часов. Россия отвергла этот ультиматум.

От кайзера Вильгельма поступила решающая телеграмма:

«Если Россия мобилизуется против Австро-Венгрии, миссия посредника, которую я принял по твоей (императора Николая. — А. У). настоятельной просьбе, будет чрезвычайно затруднена, если не совсем невозможна. ...Не я несу ответственность за ужасные бедствия, которые угрожают теперь всему цивилизованному миру. Только от тебя теперь зависит отвратить их. Моя дружба к тебе и твоей империи, завещанная мне моим дедом, всегда для меня священна, и я был верен России, когда она находилась в беде во время последней войны. В настоящее время ты еще можешь спасти мир Европы, если остановишь военные мероприятия».

Уверенная в победе над неповоротливой, неорганизованной военной машиной России, Германия готовилась объявить ей войну.

«Но вначале она потребовала от Франции, чтобы та категорически заявила о том, что останется нейтральной в случае войны между Германией и Россией. Франция отказалась. С 1894 г. она была союзницей России. Она немедленно призвала своих резервистов: почти три миллиона французских солдат оказались на пути к железнодорожным станциям, солдаты заполнили бараки: 4278 эшелонов были приготовлены к этому массовому маневру. И все же, несмотря на приказ о мобилизации, Франция колебалась объявлять войну Германии. Чтобы избежать ответственности за начало войны, французский премьер-министр социалист Рене Вивиани, боявшийся, что «война может вспыхнуть из-за выстрелов в лесной роще, из-за стычки двух патрулей, из-за угрожающего жеста... мрачного взгляда, грубого слова», приказал всем своим войскам отойти от границы с Германией на десять километров («для того, чтобы добиться сотрудничества наших английских соседей»).

В 2 часа ночи 1 августа посол России Извольский разбудил президента Пуанкаре (самую сильную личность на французском политическом горизонте) возбужденным вопросом: «Что намеревается предпринять Франция?» Посол, конечно же, помнил взаимные обязательства двух сторон:

«Франция и Россия, считая, что предварительного заключения соглашения по этому вопросу не требуется, немедленно и одновременно мобилизуют все свои вооруженные силы и перебрасывают их как можно ближе к границам... Эти силы должны со всей возможной скоростью развернуть полные боевые действия, с тем чтобы Германии пришлось сражаться сразу на западе и востоке»{107}.

Россия, возбужденно говорил посол, готова выполнить свое слово, но готова ли Франция, учитывая парламентскую зависимость правительства? Президент Пуанкаре заверил Извольского в верности Франции своему слову.

Нервный стресс оказывал давление не только на русского посла. Главнокомандующий Жоффр в 9 часов утра выдвинул на заседании кабинета министров требование издать распоряжение о всеобщей мобилизации — каждые сутки задержки будут означать потерю 15-20 километров французской территории; в случае отказа кабинета он снимает с себя обязанности главнокомандующего.

Германский ультиматум Франции (с требованием отдать под германское командование приграничные французские крепости) истекал в час дня 1 августа 1914 г. Посол Шен явился в министерство иностранных дел за два часа до обозначенного срока. Останется ли Франция нейтральной? Он уже смирился с неизбежным:

«Мой вопрос довольно наивен, потому что нам известно о существовании между вашими странами договора о союзе». Через пять минут после истечения этого срока германский посол фон Шен потребовал ответа, и на Кэ д'Орсэ ему ответили, что «Франция будет действовать в соответствии со своими интересами»{108}.

Сразу же после ухода Шена явился Извольский с сообщением о германском ультиматуме России. Через три часа поступил приказ о мобилизации французской армии. Военный министр Мессими вручил приказ представителям штаба Жоффра в абсолютной тишине.

«Думая о гигантских и неисчислимых последствиях, которые мог вызвать этот клочок бумаги, мы, все четверо, слышали биение наших сердец»{109}.

Генерал Жоффр тут же предупредил, что, если он не получит приказа сформировать и отправить к границе войска прикрытия в составе пяти армейских корпусов, то немцы «войдут во Францию без единого выстрела». Париж опустел, поскольку началась реквизиция транспорта. К вокзалам потянулись резервисты. На пляс де ла Конкорд со статуи Страсбурга был снят черный креп — впервые с 1870 года. Входящий во французское министерство иностранных дел британский посол сэр Френсис Берти, безупречно одетый в серый фрак и серый цилиндр, слышал исполняемый неподалеку британский гимн, но это его не радовало.

В 11 часов вечера 31 июля граф Пурталес сообщил Сазонову, что, если Россия до полудня следующего дня не остановит своей мобилизации, Германия мобилизует всю свою армию. Срок ультиматума оканчивался в полдень 1 августа. Но Пурталес явился только в семь вечера. (Именно в это время передовые германские части вступали в Люксембург.) С распухшими водянистыми голубыми глазами, с трясущейся белой бородкой клинышком, красный, задыхаясь от волнения, он дрожащими руками передал Сазонову ноту об объявлении войны. «Вы совершаете преступный акт, — сказал Сазонов, — проклятие народов падет на вас». — «Мы защищаем свою честь», — ответил посол. Сазонов: «Ваша честь не затронута, вы можете предотвратить войну одним словом; вы не хотите этого сделать». Как утверждает в своих воспоминаниях графиня Клейнмихель, министр иностранных дел Сазонов заявил: «Я имею мужество взять на себя ответственность за войну, которая сделает Россию сильнее, чем когда-либо»{110}.

Плачущего германского посла Сазонов обнял за плечи и довел до двери. Оба произносили «до свиданья». Это версия Сазонова с добавлениями Палеолога. Пурталес же утверждает, что он трижды требовал ответа на ультиматум и, только трижды услышав отрицательный ответ, «вручил ему ноту, руководствуясь инструкцией». На самом же деле германскому послу Вильгельмштрассе прислало два варианта ноты, в зависимости от реакции русского министра, — объявление войны следовало в любом случае. Волнение Пурталеса достигло такой степени, что он передал министру оба варианта{111}.

Адмирал Тирпиц (и не он один) неустанно задавал вопрос: зачем нужно объявлять войну и брать на себя позор стороны, совершающей нападение, если Германия не планирует вторжения в Россию?

«Этот вопрос был особенно уместен, если учесть, что Германия намеревалась возложить на Россию всю тяжесть вины за развязывание войны, чтобы убедить свой народ в том, что он сражается лишь в целях самообороны, а также добиться от Италии согласия на принятие обязательств в рамках Тройственного союза»{112}.

Военный атташе Британии полковник Нокс вспоминает:

«Жены и матери с детьми сопровождали призывников от одного пункта до следующего, откладывая час расставания, но женщины плакали тихо, и не было истерики. Мужчины выглядели суровыми и спокойными»{113}.

В восьмом часу вечера министр иностранных дел Сазонов позвонил британскому послу Бьюкенену о германском заявлении: «Германия считает себя находящейся в состоянии войны с Россией». Заблудившийся (отказали фары) английский посол прибыл к царю в Петергоф с запозданием — в четверть одиннадцатого.

Первого августа глава русской военной миссии граф Игнатьев телеграфировал в Петербург, что французское военное министерство «абсолютно серьезно предлагает России вторгнуться в Германию и начать наступление на Берлин». Такое требование, прокомментировал генерал Головин, «равнозначно требованию к России совершить самоубийство в полном смысле этого слова»{114}.

Третьего августа в шесть часов вечера страшно взволнованный посол США Майрон Геррик позвонил премьер-министру Вивиани. Немцы просят его взять под свою опеку помещение германского посольства. Вивиани приготовился к визиту германского посла. Тот явился с мрачным видом и обвинил Францию в бомбардировках Нюрнберга и Карлсруэ, в нарушении нейтралитета Бельгии. Вивиани отклонил обвинения — дело было не в поисках истины, а в том, чтобы мобилизовать французов, неспровоцированно ставших жертвами. Вивиани вышел вместе с послом Шеном из Матиньона и по ступенькам спустился к машине посла. Они молча поклонились друг другу.

На следующий день Вивиани произнес в Национальном собрании пламенную речь. В его портфеле лежал текст договора между Францией и Россией, но никому не пришло в голову поинтересоваться текстом, изменившим мировую историю. Парламентарии бурно приветствовали провозглашение итальянского нейтралитета, что сохранило для Франции дополнительные четыре дивизии, снятые с итальянской границы. С трибуны парламента генерал Жоффр попрощался с депутатами и президентом, отбывая к действующей армии.

В Берлине депутаты рейхстага под дождем посетили службу в кафедральном соборе и собрались в огромном зале. При входе у них строго проверяли документы. В зал незаметно вошел кайзер. Облаченный в форму драгуна, канцлер Бетман-Гольвег передал кайзеру Вильгельму текст речи. Казавшийся незначительным рядом с рослым канцлером Вильгельм II обратился к залу: «Мы вынули меч с чистой совестью и чистыми руками». Главы фракций удостоились августейшего рукопожатия. Во второй половине дня канцлер предложил временно прекратить работу парламента. Социал-демократы вместе со всеми крикнули «хох!» кайзеру, народу и стране. Самым трудным моментом в речи канцлера было упоминание Бельгии, которой год назад была обещана неприкосновенность. Он объявил, что германское правительство знало о готовности вторгнуться в Бельгию Франции. «Но мы не могли ждать... Необходимость не знает границ... Наше вторжение в Бельгию противоречит международному праву, но зло — я говорю откровенно, — которое мы совершаем, будет превращено в добро, как только наши военные цели будут достигнуты». По мнению адмирала Тирпица, это была самая большая глупость, сказанная когда-либо германским дипломатом. Тем не менее военный бюджет в 5 миллиардов германских марок был вотирован единогласно. Поведение германских социал-демократов В. И. Ленин охарактеризовал как «прямую измену социализму»{115}.

Посольство Германии в Петербурге подверглось разграблению толпы при попустительстве полиции. Предвещал ли этот акт вандализма падение германского влияния в России? Господствующей стала идея, самым простым образом выраженная в выступлении Сазонова в Думе третьего августа 1914 года:

«Мы не хотим установления ига Германии и ее союзницы в Европе»{116}.

Руководители почти всех политических партий выразили готовность идти на жертвы, чтобы избавить Россию и все славянские народы от германского доминирования. Они почти единодушно (исключая большевиков) объявили правительству о своей поддержке. Военные кредиты были приняты единогласно, и даже социалисты, воздержавшиеся от голосования, призывали рабочих защищать свое отечество от неприятеля. Демократы ждали после сопутствующего войне национального единения наступление эпохи конституционных реформ.

Второго августа в громадном Георгиевском зале Зимнего дворца, перед двором и офицерами гарнизона, в присутствии лишь одного иностранца — посла Франции, император Николай на чудотворной иконе Казанской Божьей Матери (перед которой молился фельдмаршал Кутузов накануне отбытия к армии в Смоленск) повторил слова императора Александра I, сказанные в 1812 г.: «Офицеры моей гвардии, присутствующие здесь, я приветствую в вашем лице всю мою армию и благословляю ее. Я торжественно клянусь, что не заключу мира, пока останется хоть один враг на родной земле». По оценке министра Сухомлинова, «война с Германией была популярна в армии, среди чиновничества, интеллигенции, во влиятельных промышленных кругах»{117}.

Более часа обсуждали император Николай и посол Бьюкенен текст телеграммы королю Георгу, содержащей русский анализ причин начала войны.

«Со времени предъявления ультиматума в Белграде Россия посвятила все свои усилия попыткам найти мирное решение вопроса, поднятого поступком Австрии. Результатом явилось бы изменение в равновесии сил на Балканах, представлявшем жизненный интерес для моего государства, все предложения, включая и предложение вашего правительства, были отвергнуты Германией и Австрией, а Германия выразила намерение выступить посредником тогда, когда благоприятный момент для оказания давления на Австрию уже прошел. Но и тогда она не выставила никакого определенного предложения. Объявление Австрией войны Сербии заставило меня издать приказ о частичной мобилизации, хотя, ввиду угрожающего положения, мои военные советники рекомендовали мне произвести всеобщую мобилизацию, указывая, что Германия может мобилизоваться значительно скорее России. В дальнейшем я был принужден пойти по этому пути вследствие всеобщей мобилизации в Австрии, бомбардировки Белграда, концентрации австрийских войск в Галиции и тайных военных приготовлений Германии. Правильность моих действий доказывается внезапным объявлением войны Германией, совершенно неожиданным для меня, так как я самым категорическим образом заверил императора Вильгельма, что мои войска не выступят, пока продолжается посредничество. Теперь, когда война мне навязана, надеюсь, что ваша страна не откажется поддержать Францию и Россию».

Газеты, депутаты, ораторы Германии рассуждали о том что «германизм имеет трех врагов в мире — романские народы, славян и англосаксов, сейчас они все объединились против нас». Уезжавший с вокзала Виктория германский посол Лихновский присоединился к пессимизму окружающих лиц: «Какие у нас шансы, когда на нас нападают со всех сторон? Неужели у Германии нет друзей?»{118}

Петербуржцы собрались перед построенным Джакомо Кваренги дворцом посольства Англии, выходящим одной стороной на набережную Невы, другой — на Марсово поле. Волнение толпы продолжалось до 5 часов утра 3 августа, когда из лондонского Форин-офис поступила лаконичная телеграмма: «Война с Германией, действуйте». Посольство было засыпано цветами. В присутствии царя Бьюкенен предложил тост за «две наиболее мощные империи в мире», которые после войны будут определять ход мировых дел, с чем Николай II «сердечно согласился».

Четвертого августа 1914 г. самый влиятельный военный журнал Германии «Милитервохенблатт» писал:

«Россия навязала нам войну без всякой скрупулезности — ради Сербии! Час расплаты, который нельзя больше было откладывать, настал... Если Бог в своей милости дарует нам победу, тогда горе побежденным!»{119}.

Балканские проблемы не имели прямого отношения к Франции. Но Россия считала их жизненно важными, и Франция должна была поддерживать свою союзницу. В противном случае Россия покинула бы ее и Франция осталась бы в Европе на милость Германии (а эту милость французы дополнительно испытали в 1905 г.). Для России отступить на Балканах в третий раз (подобно тому, как она сделала в 1909 и 1912 гг.) означало рисковать своим престижем надежного союзника. Франция могла решительно усомниться в России и обратиться к культивированию особых связей с Британией. В этом случае Россия была бы изолирована. Британия просто не могла стерпеть появление континентального гегемона в лице Германии. Так Европа бросилась в войну, величайшей жертвой которой, как справедливо пишет X. Сетон-Уотсон, «стал русский народ»{120}.

Французский посол вынес впечатление, что русский народ, который не хотел войны, будучи застигнутым врасплох, твердо решил взять на себя ее бремя. Осведомитель докладывал послу Палеологу о силе общенационального порыва в России. Даже руководители социалистических партий проповедуют верность воинскому долгу, но они убеждены, что война приведет к торжеству пролетариата. Война сблизит все социальные классы, непосредственно познакомит крестьянина с рабочим и студентом, она выявит недостатки бюрократии, заставит правительство считаться с общественным мнением, в дворянскую касту вольется демократический элемент офицеров запаса (так же, как это было во время русско-японской войны, без чего военные мятежи 1905 года были бы невозможны). Что касается правительства и правящих классов, то они пришли к выводу, что судьба России отныне связана с судьбами Франции и Англии. Надолго ли сохранится эта решимость? Пока никто не выражал сомнений открыто, вокруг говорили о дуэли славянства и германизма, о великом союзе России с Британией и Францией, которому суждено повелевать миром.

Не 7 ноября 1917 г., а 1 августа 1914 г. — шаг в войну с центральной Европой стал началом новой эпохи для России, которую только мирная эволюция могла привести в лагерь развитой Европы. Словами историка Г. Ферреро, «государства западной цивилизации в конечном счете осмелились сделать то, что в предшествующие века посчиталось бы безумием, если не преступлением, — они вооружили массы людей»{121}.

Патриотизм первых дней был безусловно искренним. Но и у этого чувства корни оказались недостаточно глубокими. Англичане, французы, немцы не крушили посольств противника, они не переименовывали своих столиц, но и они закусили удила надолго мертвой хваткой. А в русских деревнях, откуда пришли на фронт миллионы солдат, никто не имел ни малейшего понятия, по какому поводу и за что ведется эта война. Фаталистическое приятие смерти не могло компенсировать энергичных и разумных долговременных упорных усилий, за «веру, царя и отечество» нужно было воевать не только храбро, но и умно. Да что там крестьяне — вожди армии, ее генералы выделили из своей среды истинно талантливых полководцев только к второму-третьему году войны, и процесс этого выделения был исключительно кровавым.

Даже такие молодые генералы, как Янушкевич, не сумели овладеть всей картиной индустриальной войны, в которую бросила их судьба; они не сумели избавиться от стереотипов старой эпохи, погубили честолюбивых и бравых поручиков и без всякого таланта распорядились судьбой первого, лучшего набора крестьянской массы и городских мастеровых. Собственно, уже первое августовское поражение в Восточной Пруссии вселило в русских военачальников чувство неполноценности — они били австрийцев и турок, но практически никогда не били немцев.

Пятого августа Мольтке пишет Конраду:

«Вся страна — мужчины, женщины и дети — готовы действовать. Царит ожесточение в отношении не имеющей веры России; наша мобилизация осуществляется как часовой механизм. Ни единого сбоя. Как только силы будут собраны, начнется борьба, которая определит мировую историю на следующие сто лет. Меня охватывает радость быть рядом с вами в этой борьбе... У вас только одна цель — Россия».

Ликование в Германии было грандиозным. Газеты писали: «Германия упивается счастьем. Радостно вновь сознавать себя живым... Мы так долго ждали этого часа... Меч, который нас заставили взять в руки, не будет вложен в ножны, пока мы не добьемся своих целей и не расширим территорию, как этого требует необходимость».

В отношении России в Германии кипела расовая ненависть. 11 августа на массовом собрании в муниципалитете Берлина профессор фон Харнак, возглавлявший Королевскую библиотеку, говорил об угрозе западной цивилизации со стороны «цивилизации Орды, которая созывается и управляется деспотами, монгольской цивилизацией московитов. Эта цивилизация не могла вынести уже света восемнадцатого века, еще менее — свет девятнадцатого столетия, а сейчас, в двадцатом веке, разрывает связи и угрожает нам. Эта неорганизованная азиатская масса, как пески пустыни, стремится засыпать наше плодоносное поле»{123}.

Начальник генерального штаба германской армии фон Мольтке 4 августа 1914 г. сказал:

«В этой войне речь идет о сохранении германской цивилизации и ее принципов против нецивилизованного славянства»{124}.

Эти слова, адресованные германскому послу в Лондоне, генерал Мольтке приказал послать незакодированными. Сам же Мольтке был одним из немногих немцев, которые заранее не сомневались в выступлении Британии против Германии, но и не горевали по этому поводу. Мольтке публично утверждал, что никто в Британии не поверит обещаниям Берлина освободить в будущем захваченную Бельгию, поэтому ее присоединение к Франции в случае прохода через Бельгию германских войск можно считать гарантированным. Мольтке говорил это начиная с 1870 г. Но печалиться не стоит, убеждал Мольтке Тирпица. «Чем больше англичан высадится, тем больше будет уничтожено в решающей битве». Германские генералы предсказали прибытие британского экспедиционного корпуса на 14-й день войны — образец точного предсказания.

Противостоящие страны предполагали, что война будет скоротечной. Кайзер пообещал своим солдатам, что они вернутся домой «еще до того, как с деревьев опадут листья». Русские и германские офицеры обещали быть в столицах друг друга самое большее через шесть недель. Офицер русской гвардии просил совета у личного врача царя: брать ли ему с собой парадный мундир для входа в Берлин или получить позже с курьером? Британский военный атташе утверждал, что «имеются веские финансовые причины, из-за которых великие державы не смогут выдержать долгой войны». Тех в Петрограде, кто предполагал шестимесячную продолжительность войны, считали сугубыми пессимистами. Ни Германия, ни Франция, ни рассудительная Британия не предвидели войны более нескольких месяцев.

Лишь три видных военных специалиста видели будущее более реалистично. Немец Мольтке предсказал «длительную, изнуряющую борьбу». Глава французской военной машины Жоффр утверждал, что, если Франция выиграет первую битву, борьба Германии примет национальный характер и война станет «бесконечной». Глава британского военного министерства лорд Китченер утверждал не верящим своим ушам слушателям, что война будет длиться три года. «Такая нация, как Германия, взявшись за дело, остановится только будучи разбитой. А это потребует очень много времени».